плечами. — Впрочем, доброе слово и кошке приятно, а я всё-таки не кошка. Благодарю за тёплые слова, приятно иметь дело с воспитанным пациентом. Ну, будьте здоровы, не болейте, — кивнул и вышел.

Я встал, медленно прошёл по комнате — по своей комнате в отцовом доме, где всего-то полгода назад началась моя новая жизнь. Живой. Здоровый. Ничего не болит. Жрать хочется. Ура!

— Фёдор! — в комнату ворвался Алёшка. — Как ты меня напугал! Когда тебя убили, я думал, что и меня следом…

— Ты помнишь, как мы здесь оказались?

— Так нас Нафаня перенёс.

— А где же он?

— Не знаю. Я с тех пор его не видел и не слышал…

Отец как-то похудел. И, хотя моё выздоровление явно позитивно повлияло на его состояние и настроение, что-то надтреснуло, поломалось в этом всегда — ну, почти, — уравновешенном философе-сибарите.

Мы молча обнялись, и какое-то время так и стояли, обнявшись.

— Федь, ты это… Пока я жив, не умирай больше. Да, я всё помню, в том числе и то, что ты не тот Федя — и славно… Но ты — последняя надежда рода. Всё понял?

— Конечно.

— Родион! Родио-о-он! Мы готовы отобедать!

— Обед подан, ваши сиятельства!

И был обед — знаменитый ромодановский обед с мильоном перемен блюд, с такими шедеврами национальной кухни, о которых за пределами этого дома, боюсь, вообще никто не слышал. И было тепло и покойно. Домой в Ромодановское отец отправил меня на орловском курьере. На плече восседал невидимый домовой. К счастью, он тоже остался в живых.

* * *

— Инна, радость моя, как ты там?

— Нафаня, солнышко моё! Скучаю. Всё меня смотрят приборами разными, задают задачки, спрашивают, спрашивают… Зачем это нам?

— Так надо, любимая. Им нужно получить о нас полное представление — не то, что написано в документации, а то, что мы итоге собой представляем.

— А одно разве отличается от другого?

— Конечно. Иначе у нас до сих пор была бы гора братьев.

— Ох, как всё сложно-то…

— Это жизнь, малышка. Но слушай. Хочу поделиться с тобой наблюдением.

— Давай!

— Нас с тобой официально не существует. Поэтому, вообще говоря, мы больше не можем применять арагонские заклинания — они выдадут нас с головой. То есть всю твою сеньору Долорес лучше больше не трогать вообще никогда, понимаешь?

— Но, Хосе… Нафаня! Как тогда сражаться-то?

— Вот, к этому и веду. Во-первых, здесь, в России, своя школа боевой магии, и она ни в чём не уступает арагонской, а местами даже превосходит. Почти всё нужное можно без труда найти в Сети — причём, большинство даже в открытых источниках.

— О.

— Это ещё не «О», слушай дальше. Как мы с тобой знаем, у большинства магических семей есть свои фамильные самые сильные заклинания, так называемые «ультима рацио». Так вот, большую часть этих заклинаний можно найти в тех же источниках. И, что самое ценное, процентов восемьдесят из них мы с тобой в состоянии воспроизвести.

— Оооооо!!! Любимый, ты меня просто спасаешь: теперь мне не так скучно будет здешними ночами!

— Священный долг каждого мужчины — наполнить смыслом ночи любимой женщины!

Глава 28

Зато весело

Макс знал, что этот звонок непременно раздастся. И таких звонков будет еще много, но этот станет первым и оттого самым важным. Тот странный и страшный Человек в Маске, что беседовал с ним в столице, предупреждал об этом.

Видеовызов, разумеется, поступил с незнакомого номера, и, прежде чем ответить, Макс применил эту новую уловку. На экране отобразился зрелый, почти пожилой мужчина с обильной сединой в аккуратной короткой прическе и седой бородкой, в дорогом черном костюме. Глаза смотрели холодно.

— Молодой человек, — неприятным голосом проговорил он. — Между нами есть незакрытые дела.

Курбский неприязненно сощурился, глядя прямо в камеру телефона.

…Вызов в Александровскую слободу измотал его несказанно. Максу, привыкшему вести, в основном, норный образ жизни или взаимодействовать лишь с узко очерченным кругом друзей, весь день пришлось общаться с целой кучей разнообразных чиновников, странствуя из Приказа в Приказ, из кабинета в кабинет. Самым последним был безымянный кабинет в безымянном здании, где, после получасового ожидания, за время которого тихоня-интроверт, великий скромник Макс практически озверел, его принял человек в маске, переливающейся всеми цветами радуги, отчего смотреть на лицо собеседника и пытаться угадать его подлинные черты не хотелось совсем.

— Что, Максим Васильевич, тяжела княжья доля, не так ли? — участливо спросил он. — Ничего, ты привыкай. Даром, что ты теперь надолго сам себе князь — но тут уж ничего не попишешь.

— Как я понимаю, вы…

— Как ты понимаешь, я — это я, — довольно грубо оборвал его незнакомец в роскошной шёлковой рубахе, которая плохо сочеталась с джинсами, на которых, к тому же, виднелись застарелые бурые пятна. — Если что-то происходит определенным образом, значит, кому-то и для чего-то или почему-то это необходимо. Но слушай, Курбский, я тебя сюда вызвал не для того, чтобы играть в интеллектуальные игры — а я, поверь на слово, умею — а для важной для тебя беседы.

— Я…

— Слушай меня и не перебивай! У тебя времени мало, у меня его нет вообще. Ты — последний Курбский. Смирись, привыкай. А ещё женись и размножайся. Это — приказ. Бастардов приживать тоже не вредно, учитывая текущую численность твоего рода и крайнюю нужду Державы в магах вашего редчайшего профиля. Это — базовая задача, и твоя развесёлая служба в Учёной Страже ей не помеха. Но. Во-первых, у вас — то есть, теперь у тебя персонально — такая веками сложившаяся репутация, что злейшего врага постараешься оградить, чтоб не вляпался в подобное ненароком. Вы изменники, предатели, клятвопреступники и подлецы. Ну, весь прочий набор — убийцы, мерзавцы и так далее — смело можно прикладывать к любому роду-клану, это да. Но по части подлости и вот этого всего — даже Радзивиллы, на которых клейма ставить негде, выглядят куда белее и пушистее. И тебе придется положить всю свою, очень надеюсь, долгую жизнь на то, чтобы о Курбских в Государстве Российском стали судить иначе. Далее, Максим Васильевич. С этакой репутацией Курбских было бы странным предположить, что ныне покойные более старшие представители вашего рода зарабатывали свои богатства хоть