жизнь в пещерах, источниках, колодцах, деревьях и т. д.), был ли это попросту зародыш или, может быть, «душа предка» или что-то еще — все эти вопросы к теме настоящей главы никакого отношения не имеют. Главное здесь — представление о том, что не отец зачинает детей, но что на более или менее позднем этапе своего развития дети сами занимают место в материнском чреве вследствие контакта между женщиной и каким-то предметом или животным космического окружения.

Данная проблема относится скорее к этнологии, нежели к истории религий в собственном смысле слова, однако мы поставили ее здесь для того, чтобы сделать необходимые в контексте нашей темы уточнения. Человек не принимает участия в творении. Отец является отцом своих детей лишь в юридическом, а отнюдь не в биологическом смысле. Люди связаны между собой только через матерей, но даже эти узы весьма непрочны. Зато со своим космическим окружением люди связаны бесконечно более тесно, чем это способно себе представить современное, профанное сознание. В прямом, а не аллегорическом смысле слова они являются «детьми своей земли». Их принесли водные животные (рыбы, лягушки, крокодилы, аисты и т. д.); они вырастали в скалах, в морских пучинах, в гротах, прежде чем вследствие особого магического контакта внедрились в материнскую утробу; свою пренатальную жизнь они начинали в водах, кристаллах, камнях, деревьях; они существовали — в смутном, до-человеческом облике (как «души» «детей-предков») — в одной из ближайших космических областей. Приведем лишь несколько примеров. Армяне считают землю «материнским чревом, из которого и появились все люди» (Dieterich, Mutter Erde, S. 14). Перуанцы верят в то, что происходят от гор и камней (Nyberg, Kind und Erde, р. 62). Другие народы местом появления детей считают пещеры, расселины, источники и т. п. До сих пор в Европе сохраняется поверье, согласно которому дети «приходят» из болот, рек, источников и т. д. (Dieterich, р. 19). В подобных суевериях весьма показательна космическая структура «Отца»; последний может отождествляться со всей окружающей средой, с микрокосмом, а не только с теллурической сферой в собственном смысле слова. «Земля» означает здесь все, что окружает человека, все его «место» — с горами, водами, растениями и т. д.

«Человеческий» же отец лишь узаконивает подобных детей посредством ритуала, обладающего всеми признаками усыновления. Прежде всего дети принадлежат «месту», т. е. окружающему микрокосму. Мать лишь получила их, она их «приняла» и, самое большее, завершила формирование их человеческого облика. Теперь мы можем без труда понять, что именно чувство родства с окружающим миром, с «местом» господствовало в человеке, находившемся на данной стадии психического развития — или, точнее, воспринимавшем подобным образом человеческую жизнь. Можно сказать, что в определенном смысле человек тогда еще не родился, что он еще не сознавал вполне своей принадлежности к собственному биологическому виду. На этом этапе его жизнь еще не вышла из «пренатальной» фазы: человек все еще оставался непосредственно причастным к другой, «не-человеческой» жизни, к «космически-материнскому» существованию. Его, если можно так выразиться, «онтофилогенетический» опыт был смутным и раздробленным; он чувствовал себя вышедшим одновременно из двух или трех «утроб».

Ясно, что подобный глубинный экзистенциальный опыт порождал совершенно особое отношение человека к Космосу и к другим людям. Шаткость и ненадежность человеческого отцовства компенсировалась близостью к некоторым космическим охранительным силам и субстанциям. Но, с другой стороны, это родство с «местом» едва ли могло развить в человеке ощущение того, что он является творцом, родителем в биологическом отношении. Отец, узаконивая своих детей, вышедших из какой-то космической среды или просто из «душ предков», получал не детей как таковых, но лишь новых членов семьи, новые орудия для труда или защиты. Во всяком случае узы, соединявшие его с потомством, представляли собой определенную связь. Биологическая жизнь отца заканчивалась вместе с ним самим, неспособная продолжиться в других существах, — как это будет впоследствии, в новом понимании индоевропейцами смысла семейной преемственности, понимании, опиравшемся на двойной факт: прямое биологическое происхождение (родители создают тело, «субстанцию» ребенка) и опосредованное происхождение от предков-прародителей (души предков воплощаются в новорожденных); ср. К.A. Eckardt, Irdische Unsterblichkeit, passim.

А значит, в первых религиозных переживаниях или мифологических интуициях «Земля» была всем тем «местом», которое окружало человека. Этимология многих обозначающих «Землю» слов указывает на пространственные впечатления — «место», «широкий», «обширный», «область» (ср. prithivi, «ширина»), или на простейшие чувственные восприятия — «твердое», «прочное», «то, что остается», «черное», «темное» и т. д. Религиозное осмысление земли в строго теллурическом аспекте могло произойти лишь в более позднюю эпоху — на пастушеской и особенно на земледельческой стадиях развития, если выражаться языком этнологов, — а до этого момента все, что можно было бы назвать «божествами земли», представляло собой скорее божества места, местности, т. е. окружающей космической среды.

86. Хтоническое материнство. — Одной из первых теофаний земли как таковой и, в частности, земли как теллурического слоя и хтонической глубины было ее «материнство», ее неистощимая способность приносить плоды. Прежде чем получить облик особой богини-матери, божества плодородия, земля предстала перед человеком непосредственно в качестве Матери, Tellus Mater. Последующая эволюция аграрных культов, все более ясно и определенно подчеркивавшая признаки Великой Богини растительности и урожая, в конце концов стерла следы образа Матери-Земли. В Греции, например, Гею сменила Деметра. Тем не менее смутные отзвуки древнейшего культа Матери-Земли все еще обнаруживаются в некоторых этнографических материалах. Один индейский пророк из Прист Рэпидс (на Миддл Коламбиа Ривер) увещевал своих последователей никогда не копать землю, ибо, говорил он, «резать или ранить, рвать или царапать нашу общую мать, занимаясь земледелием, грешно». Свое неприятие обработки земли он объяснял так: «Вы хотите, чтобы я пахал землю? — Неужели должен я взять нож и вонзить его в грудь матери своей? Вы требуете, чтобы я копал, чтобы я убирал камни? — Неужели стану я терзать ее плоть, чтобы добраться до ее костей? Вы советуете мне косить сено и продавать его, чтобы стать богатым, как белые люди? — Но как дерзну я вырвать волосы матери своей?» (Washington Matthews, Myths of gestation and parturition, «American Anthropologist», N.S. IV, 1902, p. 738; цит. у Frazer, Adonis, фр. пер., р. 67).

Этот пример благоговения перед теллурической матерью — факт далеко не единичный. Члены первобытного дравидского племени байга (Центральная Индия) занимаются миграционным земледелием; они сеют исключительно в золе, остающейся после того, как часть джунглей оказывается уничтоженной пожаром. На все эти тяготы и ограничения они обрекают себя потому, что считают грехом «раздирать лоно своей матери-земли плугом» (ibid.). Алтайские народы также думают, что