проклятой лестницы, и обсуждал… короче, крутил шашни с младшей горничной. Не спорю – Саджарано мог застать их врасплох и как-нибудь протиснуться или перескочить через них, не знаю. Вся штука в том, что он не выходил!

– У него была веревка? Канат можно сделать из портьер или постельного белья.

– Даже если он спустился по веревке, на мхе остались бы следы. Кроме того, веревки не было – портьеры на месте, белье в целости и сохранности.

Фролитц присел было на диван, но тут же вскочил, потрясая над головой дрожащими кулаками:

– Как он сбежал? Я на своем веку чего только не видел – но это же просто уму непостижимо!

Этцвейн молча вынул кодирующий передатчик, набрал цветовой код ошейника Саджарано и нажал красную кнопку поиска. Прибор сразу же тонко запищал. Этцвейн описал рукой широкую дугу – писк сменился удовлетворенным гудением, снова превратившимся в писк.

– Не знаю, как он сбежал, но ушел он недалеко, – сказал Этцвейн. – Саджарано где-то в лесах Верхнего Ушкаделя.

Уже давно стемнело, но Этцвейн, Финнерак и Фролитц отправились на поиски. Пройдя по дворцовому саду, они поднялись по алебастровым ступеням. Скиафарилья бледно освещала путь. Они миновали фигурный павильон из гладко-белого стекла, где справлялись тайные мистерии рода Сершанов, потом пробрались через густые заросли деревьев-близнецов и гигантских кипарисов, разводя руками и ломая переплетения скрюченных ветвей желтокостницы – и вышли на дорогу Верхнего яруса. Передатчик показывал, что дальше идти нужно было прямо вверх – в темный лес над Верхним ярусом.

Фролитц начинал брюзжать:

– По профессии и по призванию я музыкант, а не дикий лесной никталоп. Кроме того, полночные поиски левитирующих сумасшедших, прячущихся в одиночку или в компании сочувствующих им гарпий и вурдалаков, не входят в число моих любимых занятий.

– Я не музыкант, – сказал Финнерак, поднимая лицо к зарослям над дорогой. – Тем не менее перед тем, как продолжать поиски, имеет смысл захватить фонари и оружие.

Фролитц усмотрел в словах Финнерака скрытую насмешку и резко парировал:

– Музыкант не боится никого и ничего! Отвага, однако, не мешает мне смотреть на вещи с практической точки зрения – в отличие от некоторых, чьи мысли блуждают выше облака ходячего.

– Финнерак не музыкант, – примирительно сказал Этцвейн, – но его предложение вполне практично. Пойдемте возьмем фонари и оружие.

Через полчаса они вернулись на Верхний ярус, вооруженные найденными во дворце стеклянными фонарями и старинными саблями, кованными из железных кружев.

Судя по показаниям передатчика, за это время координаты Саджарано Сершана не изменились. В трехстах метрах над дорогой он нашелся – труп лежал на небольшой поляне, поросшей перистой белесой травой-волокитой.

Этцвейн и Финнерак посветили кругом – лучи фонарей нервно рыскали среди теней, стволов и корней. Один за другим все повернулись к телу, лежавшему у самых ног. Саджарано, человек невысокий и никогда не производивший внушительного впечатления, теперь казался карликом, ребенком с непомерно большой головой. Тощие ноги его судорожно вытянулись, спина выгнулась крутой дугой, как в мучительной агонии, широкий лоб философа откинулся далеко назад, наполовину скрытый пушистой травой. Жилет из фиолетового вельвета был грубо разорван – обнажилась костлявая грудь, зияющая глубокой, безобразной раной.

Этцвейн уже видел такую рану – на теле благотворителя Гарстанга через день после его смерти.

– Непривлекательное зрелище, – буркнул Фролитц.

Финнерак только крякнул – ему приводилось любоваться зрелищами и пострашнее.

– Здесь, кажется, побывали ахульфы, – бормотал Этцвейн. – Могут вернуться. – Он еще раз осветил фонарем обступившие поляну тени: – Нехорошо. Надо бы его похоронить.

Пользуясь саблями и руками, они вырыли в пружинящей лесной подстилке неглубокую могилу. Наконец Саджарано Сершан, всесильный владыка Шанта, скрылся под слоем рубленых комьев земли, смешанной с листьями и травой.

Три невольных могильщика спустились к Верхнему ярусу, обернулись к лесу над дорогой, будто одновременно движимые одной и той же мыслью, и вернулись через сад в Сершанский дворец.

Остановившись перед огромными стеклянными дверями, Фролитц отказался входить в приемный зал.

– Гастель Этцвейн! – объявил он. – С меня довольно дворцов и дворцовых интриг. Нас прекрасно кормили, мы пили превосходное вино. Нам привезли лучшие инструменты в Шанте. Прекрасно. Не будем себя обманывать – мы музыканты, а не эстеты. Делу время, потехе час.

– Вам здесь оставаться незачем, – согласился Этцвейн. – Возвращайтесь к привычным занятиям – так будет лучше всего.

– А ты? – подбоченился Фролитц. – Ты что же, покидаешь труппу? Где я найду тебе замену? Старый Фролитц должен играть свою партию – и твою в придачу?

– Мне поручено организовать сопротивление, – терпеливо отвечал Этцвейн. – Страна в опасности. Это гораздо важнее замены недостающего хитаниста.

– Кроме тебя, некому истреблять рогушкоев? – ворчал Фролитц. – Почему музыканты Шанта обязаны гибнуть в первых рядах?

– Когда рогушкоев выгонят, я вернусь – и мы заиграем так, что все ахульфы сбегутся с холмов! А до тех пор…

– Слышать ничего не хочу! – настаивал Фролитц. – Убивай рогушкоев днем, если тебя это развлекает, а вечером изволь играть с труппой!

Этцвейн беззвучно смеялся, почти убежденный целесообразностью предложения:

– Вы возвращаетесь в «Фонтеней»?

– Сию же минуту!

Этцвейн взглянул на дворец, где в каждом зале, по каждой лестнице бродил унылый призрак бывшего Аноме.

– Так возвращайтесь, – сказал Этцвейн. – Мы с Финнераком переселимся туда же.

– Наконец-то я слышу слова не мальчика, но мужа! – одобрил Фролитц. – Поехали! Может быть, еще успеем сыграть пару номеров. – Вопреки только что заявленному отказу заходить во дворец, маэстро прошествовал внутрь, чтобы собрать труппу.

Финнерак произнес с язвительным осуждением:

– Человек прыгает с высокой башни и, порхая, как птичка, приземляется в темном лесу, где его находят с дырой в груди, просверленной ахульфом, стащившим коловорот и решившим потренироваться на первом встречном. Так обстоят дела в стеклянном городе Гарвии?

– Сам ничего не понимаю, – сказал Этцвейн, – хотя мне уже приходилось видеть нечто подобное.

– Может быть, и так… В любом случае теперь вы у нас Аноме. Соперников и претендентов больше нет.

Этцвейн холодно уставился на Финнерака:

– Что вы говорите? Я не Аноме.

Финнерак хрипло рассмеялся:

– Тогда почему же Аноме не обнаружил смерть Саджарано еще пять дней тому назад? Таинственное исчезновение бывшего правителя – обстоятельство, требовавшее немедленного расследования. Почему вы не связались с Аноме? Если бы он существовал, вы прежде всего сообщили бы ему о пропаже, вместо того чтобы пререкаться с Фролитцем о том, кто и когда будет играть на какой дудке! В то, что Гастель Этцвейн – Аноме Шанта, трудно поверить, не спорю. Но в то, что Гастель Этцвейн – не Аноме Шанта, поверить невозможно!

– Я не Аноме, – повторил Этцвейн. – Я отчаянно пытаюсь его заменить, но у меня нет ни опыта, ни достаточных способностей. Аноме мертв, на его месте – пустота. Я обязан создавать иллюзию того, что все идет хорошо. Какое-то время маскарад может продолжаться, кантоны обойдутся местным самоуправлением. Но обязанности Аноме многочисленны, количество работы растет как снежный ком – на петиции никто не отвечает,