быть искоренены, вопреки принципам терпимости и невмешательства. Тем не менее, взвесив все за и против, можно сказать, что нам посчастливилось прожить несколько мирных столетий.

Если изучение человеческих взаимоотношений когда-нибудь можно будет назвать наукой, подозреваю, что лучшие умы, посвятившие себя этой дисциплине, рано или поздно вынуждены будут сформулировать следующую непреложную аксиому: «Любое общественное устройство порождает неравенство возможностей». Следствие: «Любое нововведение, призванное устранить неравенство, независимо от его альтруистической непогрешимости в принципе, на практике приводит только к созданию нового, видоизмененного неравенства».

Я счел своим долгом изложить эти соображения в связи с тем, что отчаянные усилия, предпринимаемые в настоящее время правительством Шанта, без сомнения, приведут к огромным переменам в нашей жизни, хотя точный характер этих перемен еще недоступен воображению.

Этцвейн решил запомнить имя автора: Миаламбер, Октагон Уэйльский… Финнерак осведомился с ребяческой капризностью:

– Сколько еще вы собираетесь стоять и читать посреди улицы?

Этцвейн подозвал проезжавший мимо дилижанс:

– В Сершанский дворец!

Немного погодя Финнерак сказал:

– За нами слежка.

Этцвейн удивленно обернулся:

– Вы уверены?

– Когда вы остановились, чтобы купить газету, у витрины напротив задержался человек в синей накидке. Пока вы читали, он стоял к нам спиной. Когда вы пошли вперед, он тоже двинулся с места. Теперь за нами едет другой дилижанс.

– Любопытно, – пробормотал Этцвейн.

Они обогнули широкий сквер Парадов и свернули на мраморную мостовую проспекта Метемпе, соединявшего центр Гарвия с тремя уступами Ушкадельских холмов, так называемыми «ярусами». Деревья-близнецы двоились на фоне неба, погружая мраморные плиты в серовато-сливовую прохладную полутень. Сзади на почтительном расстоянии следовал второй дилижанс.

Заметив слева поперечную улочку, под густыми кронами липколистов и деревьев-близнецов напоминавшую вход в пещеру, Этцвейн тронул возницу за плечо:

– Сюда!

Частыми движениями руки тот похлопал прутом по шее тонконогого быстроходца. Дилижанс круто повернул налево и скрылся под буйно разросшимися липколистами. Гибкие концы ветвей скребли по крыше экипажа.

– Стойте! – приказал Этцвейн и соскочил на землю. – Поезжайте вперед, а потом подождите меня!

Быстроходцы двинулись шагом, дилижанс удалился. Этцвейн бегом вернулся к выезду на проспект и встал за стволом на углу.

Ничто не нарушало тишину, кроме шелеста блестящих, похожих на праздничные ленты листьев. Наконец послышался цокот копыт на мраморных плитах – приближался второй дилижанс. Звук становился громче – экипаж подъехал к перекрестку, остановился. Напряженно вглядываясь в глубину тенистого переулка, из окна кареты высунулась голова… Этцвейн вышел из-за дерева. Испуганно взглянув в его сторону, шпион что-то быстро сказал вознице. Экипаж сорвался с места и поспешил дальше по проспекту Метемпе.

Этцвейн присоединился к Финнераку, искоса бросившему взгляд, выражавший целый ряд эмоций – неприязнь, упрек, торжество, мрачное веселье и даже какое-то невозможное сочетание любопытства с безразличием. Этцвейн, сперва не расположенный советоваться, решил, однако, что ради осуществления намеченных планов полезно было все же посвятить Финнерака в детали ситуации:

– Главный дискриминатор Гарвия – большой интриган. Таково, по крайней мере, мое впечатление. Если меня убьют, его следует подозревать в первую очередь.

Финнерак хмыкнул, не высказав никаких замечаний. Этцвейн попросил возницу вернуться на проспект Метемпе и ехать прежней дорогой. Насколько он мог судить, хвоста больше не было.

Когда дилижанс поднялся к Среднему ярусу Ушкаделя, там уже зажглись искристо-зеленые уличные фонари. Дорога описывала широкую дугу по склону холма. Мимо один за другим сумрачно проплывали мерцающие дворцы эстетов. Наконец показался портик с эмблемой Сершанов. Массивный фонарь из толстого стекла тлел бледно-синими и фиолетовыми угольками[31]. Этцвейн и Финнерак направились ко входу. Дилижанс уехал и растворился во мгле.

Пройдя по широкой крытой галерее, Этцвейн остановился, чтобы прислушаться. За ним, будто бесцельно прогуливаясь, подошел Финнерак. Из дворца доносились приглушенные отзвуки, свидетельствовавшие об обыденном течении жизни. Кто-то разучивал гаммы на древороге. Этцвейн поморщился: как ему надоели интриги, принуждение, далеко идущие планы! Невероятное стечение обстоятельств – почему именно ему, Гастелю Этцвейну, суждено стать правителем Шанта? «Лучше я, чем Финнерак!» – Этцвейну почудилось, что он невольно возразил себе вслух, не открывая рта.

Нельзя поддаваться дурным предчувствиям. Этцвейн пригласил Финнерака ко входу и подал знак привратнику. Тот раздвинул стеклянные двери.

Этцвейн и Финнерак вступили в приемный зал – волшебное пространство, освещенное с трех сторон сверкающими стенами витранных панно, изображавших нимф, резвящихся на живописных речных лугах страны бессмертных пастухов. Навстречу медленно вышел дворецкий Аганте – осунувшийся, даже несколько растрепанный. Очевидно, события принудили его изменить привычный образ жизни. При виде Этцвейна глаза его загорелись надеждой. Этцвейн спросил:

– Как идут дела?

– Из рук вон плохо, смею вам заметить! – со страстным упреком заявил Аганте. – Никогда еще стены древней обители Сершанов не видели такого срама! Музыканты играют джиги и баллантрисы в салоне Жемчужных Филиграней. Дети плещутся в садовом фонтане. Аллею Предков занимает караван фургонов. Между именными вязами у грота Дриад протянули бельевые веревки! Повсюду мусор, все едят где попало. Лорд Саджарано… – дворецкий осекся, не находя слов.

– Да? – подбодрил его Этцвейн. – Лорд Саджарано?

– Еще раз извините за откровенность, но мне придется изъясниться начистоту. Давно уже бытовали слухи, что лорд Саджарано страдает нервным расстройством – в последние годы он вел себя, скажем, по меньшей мере странно. Теперь он вообще не показывается, то есть я его не видел уже несколько дней. Боюсь… боюсь, произошла трагедия.

– Где маэстро Фролитц? – спросил Этцвейн.

– Обычно он проводит время в Большой Гостиной.

Развалившись в кресле, Фролитц пил «Дикую розу», фамильное вино Сершанов, из церемониального серебряного кубка и неодобрительно наблюдал за тремя детьми музыкантов, с криками вырывавшими друг у друга из рук драгоценный том расписных географических карт Западного Караза. При виде Этцвейна и Финнерака Фролитц вытер рот салфеткой и вскочил на ноги:

– Где ты пропадал? Мы уже начали беспокоиться.

– Я объехал почти все южные кантоны, – отвечал Этцвейн, в присутствии маэстро временами забывавший не проявлять детскую робость. – Я торопился и даже не успел побывать на Западе. Надеюсь, вам понравилось отдыхать во дворце?

– Низкопробное времяпровождение! – объявил Фролитц. – Труппа разлагается в праздности.

– Где Саджарано? – спросил Этцвейн. – С ним есть какие-нибудь трудности?

– Никаких трудностей, – отрезал Фролитц. – Он просто исчез. Как он ухитрился, ума не приложу. Своих забот хватало, а тут еще этот чертов дворец!

Этцвейн опустился в кресло:

– Когда и каким образом он исчез?

– Пять дней тому назад, не выходя из башни. Лестницу сторожили. Он вел себя как обычно – то есть как тихий помешанный. Когда ему принесли ужин, окно на верхнем этаже было распахнуто, а Саджарано исчез – испарился, как эйль-мельрат![32]

В сопровождении Фролитца и Финнерака Этцвейн поднялся в частные апартаменты Саджарано и выглянул в окно. Далеко внизу темнели мшистые камни.

– Никаких следов! – строго поднял палец Фролитц. – Мы обнюхали каждую пядь земли под башней – ничего!

Комнаты в башне соединялись с нижними этажами единственной узкой лестницей.

– Здесь сидел Мильке, – продолжал Фролитц, опустив палец вниз, – за дверью, прямо на ступенях