не захватил Оливер, он может объявить об отзыве голосов против Оливера: по сути, совет директоров не будет доверять Принцу в том, что он преследует интересы компании, и его следует сместить с поста председателя совета директоров.

После этого все могут проголосовать за создание дополнительных акций, которые они распределят между собой таким образом, что доля Оливера будет незначительной.

— Все будет готово через пять минут, — хмурится рядом со мной Ноэль, когда мы сворачиваем за угол и останавливаемся перед огромным зданием в котором располагается Ransom Holdings.

— Я даже уже распорядился, чтобы охрана ждала у зала заседаний. Как только голосование пройдет, его выведут оттуда.

Я поворачиваюсь к нему и ухмыляюсь.

— Это обязательно?

— Не обязательно.

Его губы кривятся.

— Но это будет забавно.

Я ухмыляюсь, когда Лиам выключает двигатель и обходит машину, чтобы открыть мне дверцу. Я замечаю, что он не протягивает — никогда не протягивает — руку, чтобы помочь мне выбраться. Что, я полагаю, имеет прямое отношение к его боссу и этой собственнической жилке.

Не могу сказать, что от этой мысли у меня не учащается пульс.

Охрана и группа адвокатов встречают нас на обочине, окружая Ноэля так, словно он — солнце, а эта вселенная — его гравитационное притяжение. Мы заходим в холл и в лифт, который поднимает нас на верхний этаж.

Вся команда движется к большому залу заседаний со стеклянными стенами. И вдруг от выпитого час назад латте с тройной порцией у меня сводит мочевой пузырь. Когда я останавливаюсь, Ноэль поворачивается, нахмурив брови.

— Все в порядке?

Я усмехаюсь.

— Да... — Я наклоняюсь ближе. — Мне просто нужно в туалет.

Его губы кривятся. Он кивает в сторону лифта, из которого мы только что вышли.

— Дамская комната за углом.

— Встретимся в зале заседаний через пять минут.

Он кивает. Я вздрагиваю, когда его рука находит мою и сжимает.

Три. Это третье публичное проявление привязанности.

Краснея, как полная идиотка, я разворачиваюсь и заставляю себя не броситься буквально вприпрыжку по коридору в ванную.

Я уже мою руки, когда дверь дамской комнаты распахивается. Я смотрюсь в зеркало и задыхаюсь от ужаса, когда в комнату входит Оливер Принц.

Я вздрагиваю, поворачиваюсь и смотрю на него.

— Мистер Принц...

— Элла.

— Вы не можете быть в...

— Ты игнорируешь мои звонки.

Я сглотнула, сжав зубы.

— Послушайте, мистер Принц, я ценю встречу, которая состоялась недавно. Правда. И я знаю, что вы и мой отец были друзьями. Но сейчас я не могу с вами разговаривать. Не до этого голосования...

— Ты думаешь, мне есть дело до корпоративного голосования? — Он отшатнулся. — Господи, Элла, ты думаешь, я загнал тебя в угол в гребаном женском туалете, чтобы, что... оказать на тебя давление? Подкупить тебя?

— Или угрожать мне? — тихо говорю я.

Его лицо бледнеет.

— Господи, Элла, — задыхается он. — Нет. Боже, нет. — Он быстро качает головой. — Нет, моя дорогая, я здесь, чтобы предупредить тебя.

Мой лоб хмурится.

— О чем вы говорите...

— Я не рассказал тебе всю историю на той встречу, — говорит он тонко. — Потому что я хотел быть неправ. Потому что не хотел пугать тебя, раз уж ты живешь в этом чертовом доме.

Я вздрагиваю.

— Что значит «пугать»?

Его челюсть напряглась.

— Я же говорил тебе, что он чудовище, Элла.

— Мистер Принц...

— Я говорил тебе, на что он способен. Что он сделал.

— Оливер, — пробормотала я. — Я не могу вести этот разговор правильно...

— И я хотел, чтобы этого было достаточно, — шипит он. — Я хотел, чтобы этого было достаточно, чтобы здравый смысл в тебе проявился и ты сбежала, к черту, от Ноэля Рэнсома.

Я напряглась.

— А потом...

Его глаза темнеют, он лезет в карман пиджака и достает телефон. Набирает код, выводит что-то на экран, а затем поворачивает телефон ко мне.

Мое лицо становится ярко-красным, а желудок сжимается.

На снимке я целуюсь с Ноэлем возле его дома в тот вечер, когда я уходила на работу.

Одна его рука обхватывает мою челюсть. Другая — на моей заднице. Обе мои руки обвиты вокруг его шеи.

Это выглядит как... что ж, это выглядит именно так, как есть.

Я перевела взгляд на Оливера.

— Вы не имели права вторгаться в мою личную жизнь.

— Нет, не имел, — холодно ответил он. — Но я очень рад, что сделал это.

Мои губы сжались.

— Вы позволите мне выйти из этой уборной, или я должна закричать?

— Элла, пожалуйста, — шипит он. — Одну минуту. Дай мне одну чертову минуту.

Я сглатываю.

— Я хотел, чтобы то, что я сказал тебе раньше об этом человеке, отпугнуло тебя, и чтобы ты ушла из его дома и из этой сделки, которую ты с ним заключила.

Я тонко улыбаюсь.

— Потому что если бы я сбежала, то голоса в совете директоров были бы только вашими...

— Мне плевать на совет директоров, Элла! — громко рявкнул он, ошеломив меня. — Я забочусь о тебе! Потому что Томас был моим близким другом!

Я бросаю на него взгляд.

— И потому что вы были влюблены в его жену? В мою мать?

— Да, — огрызается он. — И потому что я любил Кассандру. А теперь я вижу, что этот кусок дерьма не просто использует тебя в своих деловых целях, но..., — его глаза опускаются к фотографии на экране телефона.

— Использует тебя не только для этого.

Мое лицо пылает от смущения и гнева.

— Моя личная жизнь вас не касается...

— Потому что я очень заботился о твоих родителях, Элла, — ворчит он. — Я боюсь, что это так. Точно так же, как я боюсь, что мне придется стать той иголкой, которая проткнет этот маленький сказочный пузырь, в котором ты живешь с этим человеком.

Я нахмурился.

— О чем вы говорите?

— Я говорю об этом.

Он достает из пиджака папку с документами и протягивает ее мне.

— Что...

— Когда Матильда умерла, — скривился он. — Я поручил расследовать это дело. Я знаю, что Селесте, ее сестре, нужно было решить этот вопрос для себя. Но когда вернулись отчеты, в которых говорилось, что это был несчастный случай, я поручил своей собственной команде криминалистов разобраться в этом.

Его рот сжимается.

— Я скрыл то, что они нашли. Ради Адриана и Селесты. Ради Наоми и Коры. Ради моего собственного рассудка. И это было не то, что действительно можно использовать в суде — все косвенные улики...

— Что вы имеете в виду, говоря об использовании в суде?

Ноздри Оливера раздуваются, его глаза сужаются, глядя на меня.

— Я говорю об обвинении Ноэля Рэнсома в убийстве.

Я моргаю, и