на работу все ту же псевдопанковскую одежду: рваные узкие черные джинсы, черные ботинки и черную толстовку Ramones.

Такое впечатление, что она использует рабочую одежду как средний палец к моим правилам, по которым она одевается в остальное время.

Может быть, это уже слишком, что я диктую, что ей носить почти каждый час в течение дня? Безусловно. Является ли это контролем? Да, безусловно.

Но мне все равно. Что я могу сказать: мне нравится видеть Эллу одетой в красивые вещи. А еще больше мне нравится идея срывать с нее эти красивые вещи.

— Весь план, Элла, рухнет, если Оливер узнает, что...

— Погоди, черт возьми!

Я моргаю в ответ на ее резкую реплику, ошеломленный и более чем заинтригованный тем, как она отмахнулась от этого отступления и набросилась на меня. Ее лицо внезапно становится мертвенно-бледным, но не испуганным — губы сжаты, глаза сверкают чистым огнем.

Это возбуждает.

— Какого черта я должна это сливать?! Ты думаешь, я хочу, чтобы по всем новостям передавали, что я замужем за тобой?! Ты находишься в опасной близости от того, чтобы оскорбить меня...

— Я понял! — прорычал я. — Я хочу знать имена всех, кому ты об этом рассказала.

Она усмехается.

— Ты уже знаешь одного человека, которому я рассказала. И ты заставил ее подписать чертов договор о неразглашении.

Мои глаза сузились.

— И все же, похоже, твоя подружка-барменша не выдержала и решила продать эту историю...

— Да пошел ты! — взрывается она. — Ты хоть понимаешь, насколько это оскорбительно, ты, мудак из элитного общества? Гарри никому не рассказывала. Я готова поставить на это свою жизнь.

Мои губы кривятся.

— Если она это сделала, я отберу все грязные пинтовые стаканы, которые у нее есть.

— Ты — засранец, — прошипела она. — А вашему величеству не приходило в голову, что, может быть, это кто-то из ваших людей продал эту историю в новости?

— Этого не может быть.

Она закатывает глаза.

— Помешанный на контроле, это вполне возможно. Поверь мне.

— Список людей, работающих у меня, которые знают о нашей договоренности, осведомлены о гораздо более интересных аспектах моей личной и деловой жизни. Более того, каждому из них я готов доверить свою жизнь, и именно поэтому они знают об этом. Не стоит сомневаться. Я даже могу перечислить кто знает: Лиам, мой начальник службы безопасности. Льюис, мой адвокат, который в любом случае связан адвокатской тайной...

— Ты не думаешь, что твой дворецкий и экономка хоть немного догадываются о том, что происходит между нами?

Я вздохнул.

— Как я уже сказал, всем, кто посвящен в эту информацию, я готов доверить свою жизнь. Кевину и Розмари в том числе.

— Розмари раньше работала на Принца.

— Ну вот, кто тут у нас из элитного общества.

Она усмехнулась.

— Что возвращает нас к Гарриет...

— Да пошел ты.

Она поворачивается и направляется к двери.

— Стоять.

Мой голос гремит по комнате. Элла застывает, замирает, как будто я схватил ее за толстовку и дернул. Я вижу, как она дрожит, даже если пытается это скрыть. Я вижу, как у нее перехватывает дыхание. И когда она оглядывается через плечо, чтобы свирепо посмотреть на меня, даже сквозь насмешливую раздражительность я вижу, как горят ее щеки. То, как ее глаза блестят от возбуждения.

Точно так же я знаю, что если бы она была обнажена передо мной, я бы увидел, как затрепетали и затвердели ее соски, превратившись в маленькие вершинки. Я знаю, что увидел бы, как при слабом свете блестит влага между ее бедер.

Потому что при всей своей дерзости, при всех своих провокациях и маленьких актах бунтарства, при всем своем неповиновении Элле нравится мой контроль.

Мои приказы.

Мое господство над ней.

Потому что в глубине души, даже если это пугает ее и даже если все ее представления о себе как об ангеле-мстителе разбиваются?

Элле нравится подчиняться мне. На самом деле, на первобытном, физическом и сексуальном уровне она жаждет этого.

Ее глаза сверкают голубым огнем, щеки пылают розовым румянцем, когда она прикусывает нижнюю губу.

— Повернись, — рычу я.

Она сглатывает, колеблясь, желая побороть желание подчиниться, но не в силах противостоять этому порыву внутри. Элла вздрагивает, поворачиваясь ко мне лицом.

Моя челюсть сжимается. А член набухает, когда она вызывающе смотрит на меня в ответ. Я поднимаю руку, подзывая ее двумя пальцами.

— Иди сюда.

Ее лицо пылает. Зубы впиваются в нижнюю губу, и она слегка извивается.

— Нет.

Забава с оттенком раздражения кривит уголки моих губ.

— Я сказал, иди. Сюда.

— Иди к черту, Ноэль...

— Пытаешься вывести меня, чтобы я перегнул тебя через подлокотник того дивана и трахнул?

Ее глаза расширились, рот приоткрылся. Жар поднимается от ее щек вниз по шее, к видневшейся под капюшоном толстовки коже.

Она хнычет.

И это — моя погибель.

Я иду к ней, моя кровь превращается в жидкий огонь. Острая потребность наказать ее и почувствовать, как она кончает из-за меня, захлестывает меня, как наркотик, которого мне никогда не будет достаточно. Когда я останавливаюсь перед ней, нависая над девушкой, прожигая ее взглядом, мне требуется все, что у меня есть, чтобы просто не наклонить ее прямо здесь, на полу, и не вытрахать из нее все это упрямство.

— Я задал тебе вопрос, — мрачно пробормотал я.

Она выпрямляет спину, ее губы изгибаются в вызывающей усмешке, а щеки краснеют.

— И?

— И я хотел бы получить ответ.

— Или что?

Мой член в штанах твердеет. Ладонь подергивается от желания отшлепать ее по заднице. Я тонко улыбаюсь. Она задыхается, когда я протягиваю руку, беру ее за подбородок и поворачиваю ее лицо к себе, наклоняясь ближе.

— Или, как я уже сказал, я перегну тебя через этот чертов диван и буду трахать эту маленькую хорошенькую киску, как будто она принадлежит мне.

Ее рот приоткрывается, в глазах плещется чистая похоть.

Она дрожит и извивается, и с ее губ срывается тихое хныканье. Я наблюдаю, как она сглатывает, ее дыхание становится быстрым и неглубоким, когда ее глаза впиваются в мои.

— Докажи это.

Время останавливается на полсекунды, и я зверски ухмыляюсь.

— С удовольствием.

Элла ахает, когда я начинаю действовать — хватаю ее за запястье и тяну за собой через комнату. У дивана она хнычет, когда я дергаю ее перед собой и прижимаю к спинке кожаного дивана.

Я не отрываю от нее глаз, когда моя рука опускается к ее джинсам. Она прикусывает губу, дрожа, когда я расстегиваю верхнюю пуговицу и дергаю вниз молнию. Затем, прежде чем она успевает запротестовать или