Кровь коснулась бронзового зрачка, и дверь словно вдохнула, распахнувшись и поглотив нас каменной тьмой.

Внутри пахло известью, сушеной полынью и бумагой – запахи, которые всегда сопровождали места, где архивисты Службы хранили свои тайны. Трое в серо-зеленом без знаков различия, без швов, за которые мог бы зацепиться чужой глаз. Последний Предел, полевая группа секретной службы Таррвании. Легенды, о которых шептались даже в коридорах власти. Призраки, которых видели все, но которых как будто не существовало.

Встречали меня без театральности: кандалы сменили на мягкие кожаные ленты, не натирающие запястья, но столь же прочные. Маски сняли только те, кому это положено по протоколу. Обшаривали быстро и профессионально, как хирурги перед операцией, а не как мародеры после боя. В их движениях читалась многолетняя выучка, отточенная на сотнях таких же, как я.

– Командир объекта, Жанна, – доложил один из них. Голос поставлен правильно, без лишнего металла, который выдавал бы эмоции.

– Я и так помню свое имя, – сухо ответила она. – Начинаем.

Объект, то есть меня, поставили на табурет со стальной пластиной в ножке, чтобы я не забывал о необходимости держать равновесие. Простой, но эффективный способ не дать расслабиться даже на мгновение. На стол легли инструменты: перо с серебряным наконечником, песок для сушки чернил, два пузырька с жидкостями, цвет которых не предвещал ничего хорошего, и короткий шнур с метками для измерения пульса. Я выпрямился и улыбнулся так, как улыбаются тем, кто уже все решил за нас.

В этой улыбке была моя последняя свобода – встретить конец с достоинством. Они могли сломать мне кости, вскрыть вены, вырвать признание из горла, но не могли заставить меня испугаться.

– Назовись, – попросил писарь. Не приказал, не потребовал. Правильно. Они знали, что грубая сила часто оборачивается против того, кто ее применяет.

– Муж Асиры, – ответил я, и в этих словах была вся моя сущность, все, что от меня осталось.

Перо чиркнуло по бумаге: Асира. Запись ровная, как шрам, оставшийся после удачно проведенной операции. Бабуля не поморщилась, не выказала никаких эмоций. Для нее я теперь был просто работой – очередным заданием, которое нужно выполнить качественно и в срок.

Но я знал ее лучше, чем она думала. Я видел, как дрогнули уголки ее губ, когда я назвал себя мужем Асиры. Видел, как на мгновение сжались ее пальцы.

– Где шатт? – спросила она, словно интересуясь погодой. – Отвечай по форме. Если солжешь, мы узнаем.

– Между небом и землей, – сказал я, и в этих словах была поэзия нашего сопротивления. – Пожалуй, чуть ближе к последней.

– Где шатт? – повторила бабуля, и в ее голосе прозвучала нотка, которую любой другой мог бы принять за сожаление.

– Там, где его не найдут.

Она задумалась. Не из-за моих слов, их смысл был ей ясен с первого раза. А из-за формы. Мне всегда нравилось портить им протокол, заставлять их импровизировать там, где они привыкли действовать по шаблону.

Пузырек номер один. Не правда в чистом виде, а мягкая сила, которая обтачивает грани боли и размывает границы времени. Они не торопились, давая мне возможность оценить всю торжественность момента. Перед уколом ввели под кожу воду, приучали ткани слушаться чужой воли. Положили на запястье ленту, метки которой касались вены ребром. Пульс нельзя спрятать в улыбке, нельзя подделать волевым усилием.

Сыворотка текла по кровеносным сосудам. Волк внутри подал голос, глухо, осторожно: «Не рви цепи раньше времени». Я отозвался дыханием: раз – короче, два – длиннее. Выдох, как шаг назад от пропасти. Держись, старина. Не показывай клыки, они ждут их появления больше, чем истины.

Комната начала меняться. Стены словно отодвигались, потолок поднимался выше. Запахи становились ярче, звуки – отчетливее. Я слышал, как стучат сердца людей, сидящих за столом, чувствовал запах их пота, их страха, их решимости. Сыворотка не просто размывала границы между правдой и ложью, она обостряла все чувства до предела.

– Повтор, – спокойно произнес писарь, макая перо в чернильницу. – Где шатт?

– Там, где мои, а не ваши, – сказал я уже медленнее, чувствуя, как слова становятся тяжелее, будто превращаясь в золотые слитки.

Перо скрипнуло, оставив на бумаге след моего ответа. Писарь не стал уточнять, кого я имею в виду.

Он уже знал. Но даже не представлял, о чем пишет. А я помнил, как Асира заплетала косы перед боем, как распускала их вечером, когда мы оставались наедине. Помнил ее смех, похожий на звон серебряных колокольчиков, и ее слезы, горькие, как полынь.

– Тогда второй вопрос, – продолжила бабуля. – Жив ли Рейн?

Внутри на мгновение потянуло холодом, как у брода, где глубина обманывает глаза, где дно проваливается в неизвестность. Я не дрогнул, хотя сыворотка правды текла в венах, требуя откровенности.

– Он натворил достаточно, чтобы вечно жить в народной памяти, – ответил я через боль.

– Слова – не убежище, – повторила бабуля фразу, которую я уже слышал. – Ты сам это говорил.

– Я часто говорю правду, – улыбнулся я, чувствуя, как эта самая правда дается все труднее. – Хочется, чтобы люди запоминали хорошее.

Сыворотка вязала суставы, словно невидимые веревки опутывали каждую мышцу. Время расползалось, как лед под весенним солнцем.

Волк рычал в глубине души, требуя освобождения. Он жаждал крови и мести за все, что они сделали с нами. Но я держал его на цепи из воспоминаний об Асире.

– Когда ты предал свою родину? – спросила бабуля, будто бы в самом деле пытаясь понять. – Ради чего?

– Это было давно. – Я кашлянул, хотя пытался усмехнуться. – И неправда. Ее я не предавал.

В комнате повисла тишина. Даже перо писаря замерло над бумагой. Они ждали чего-то другого – оправданий, жалоб на судьбу, попыток свалить вину на обстоятельства. Но я не собирался им этого давать. Мой выбор был сделан сознательно, и я не сожалел о нем.

– Любовь – не оправдание измены, – сухо заметила бабуля.

– А присяга – не брачная клятва, – ответил я.

Один из агентов Предела сдвинулся, собираясь что-то сказать, но бабушка подняла палец в предупреждающем жесте. В допросной комнате нет места праведному гневу. Здесь правят холодный расчет и профессионализм.

Но я видел, что мои слова задели бабулю. Возможно, они напомнили ей о тех временах, когда она сама была молодой и верила в высокие идеалы. Когда стражи служили не карателями, а щитом, защищавшим невинных от хаоса войны.

– Запиши. – Бабуля кивнула трусу с пером в руке. – Этапирование по первому маршруту. В столице будут задавать вопросы без повторов.

– Там времени зря не теряют, – согласился я. – Сразу казнят. Без всякой лишней болтовни.

– Если хочешь поговорить,