Мы шли строем – так, как требовал император: копья чуть выше плеча, шаг чуть короче обычного, взгляд строго вперед. Если смотреть прямо – не было видно, как из-за обломков стен на нас глядят выжившие. Но если чуть повернуть голову – становилось видно все. И это «все» резало больнее меча.

Женщина в рваной рубахе прижимала к груди узелок – наверное, все, что у нее осталось. Ребенок лет пяти держался за ее юбку и не плакал. Это было страшнее слез – когда дети переставали плакать, значит, они уже поняли: слезы ничего не изменят. Старик сидел на обломках своей кузницы и смотрел на руки – будто не мог поверить, что они больше никогда не возьмутся за молот.

У меня внутри что-то сжалось. Не сердце – оно давно научилось биться ровно, даже когда вокруг кошмар. Сжалось место в груди, где жила память о том, каким я был до войны – до того, как увидел, что она делает с людьми на самом деле.

– Из складского запаса, не из детского, – сказал я десятнику, который раздавал провиант. Голос звучал спокойно – слишком спокойно. – Я сам заверю опись. Если ошибешься – ответственность на мне.

Десятник – мужчина лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами усталости, – вздохнул так глубоко, будто хотел вдохнуть весь этот ужас и выдохнуть хоть каплю надежды. Но кивнул. Он знал, что война – как медленный огонь: съедала все, не торопясь.

Трое мальчишек – самому старшему лет десять, младшему – едва семь – подкрадывались к корыту с водой для лошадей. Дети боялись, но жажда была сильнее страха.

Рядом уже стоял сержант – мы звали его Сурок: при малейшем шорохе он настораживался, как зверь. Он уже был готов крикнуть, «поставить этих оборванцев на место».

Я не повысил голоса. Кричать на детей умели и без меня.

– Сначала люди. Потом лошади. Порядок – не повод забывать, зачем он вообще нужен.

Слова прозвучали тихо, но все услышали. Сурок сдержал окрик. Я видел, как он боролся с собой: привычка командовать кулаком против приказа принца. Привычка проиграла – но не без боя.

Мальчишки пили жадно, шумно, как маленькие рыбы. Их руки дрожали – не от холода, от напряжения. Они ждали подвоха. Привыкли ждать. И это было больнее всего.

На лавке у разрушенного дома сидел староста. Он высох, будто из него всю воду жизни выжгли за одну ночь. Взгляд – пустой. Ни просьбы, ни злобы. Вообще ничего. В руках он сжимал старую овчинную шапку – крепко, как будто внутри что-то хрупкое. Я не хотел знать что. Но догадывался: может, это все, что осталось от человека, который не успел убежать, когда пришел огонь.

– Ваше высочество. – Рядом появился Тан. Мой друг. Всегда насмешливый, всегда готовый подставить плечо. – У третьей избы писарь ошибся: порций распределил на троих детей вместо двоих. Разрешите «не заметить»?

Он не просил меня изменить систему. Он просил найти способ обойти ее – ради тех, кому это нужно. Тан знал меня: я не мог молчать, когда дети голодали. Но и прямое нарушение приказа поставило бы всех под удар.

– Не «не заметить», – ответил я. – Исправить записи, когда паек уже съедят.

В глазах лейтенанта мелькнуло облегчение. Оно стоило любого риска.

Тан кивнул через плечо.

– Слышал, Аджит?

– Слышал, – ответил тот.

Коротко. Точно. Как удар ладони по воде – без лишних брызг.

Там, где Тан шутил и отвлекал, Аджит молчал и делал. Они ушли вместе. Я смотрел им вслед. Рядом есть люди, которые понимают меня с полуслова – а иногда и без слов. В мире, где каждый второй готов предать ближнего, такая верность дороже золота.

Площадь молчала. Здесь уже нечему и некому было кричать. Пепел впитал все стоны. Только у колодца кто-то тихо отбивал пальцами по камню: два – один – два. Может, бывший музыкант. Может, просто человек, которому нужно было за что-то держаться, чтобы не сойти с ума.

Мы не отвечали вслух. Мы отвечали тем, что делали.

На перекрестке, где когда-то торговали хлебом, меня встретил офицер из пограничной сотни. Лицо – как высечено из камня. Один глаз косил – след от удара. Шлем начищен до блеска. Офицер верил: внешний вид важнее поступков. Авторитет, по его мнению, измерялся громкостью голоса.

– Ваше высочество, – сказал он так, чтобы слышали все, – эти люди… – Он подбирал слово, как будто пробовал разные степени унижения. – Не понимают милости. Их держит только страх. Отпустишь повод – обязательно укусят руку, что их кормит.

Я посмотрел на него. В его глазах жила уверенность: мир делится на тех, кто бьет, и тех, кого бьют. И он точно знал, к какой категории относится.

– Мы не станем морить собственный народ голодом, – ответил я. Каждое слово – как лекарство, взвешенное на весах. – Когда отбираешь хлеб у ребенка, он не учится любить власть. Он учится прятать хлеб получше.

– Голод – тоже порядок, – усмехнулся офицер. – Хороший порядок. Расставлял всех по местам. Учил не жадничать.

Тон – безупречно вежливый. Форма обращения – идеальная. Никаких нарушений устава. И в этом вся опасность таких людей.

– Оставь этих мальчишек в покое. Все списания – только после моей личной проверки.

– Как скажете, ваше высочество. Но милость – прерогатива его императорского величества.

Я бы ответил жестче – но услышал шаги за спиной. Мягкие, осторожные. Так ходил человек, привыкший вести чужие счета и не шуметь зря. Это был интендант. Значит, разговор переходил в другую фазу.

Интендант появился без шума. Плащ – темно-синий, на вороте – узкая зеленая полоса, знак ранга. Лицо – без возраста. Глаза – уставшие. Голос – как хороший нож: резал точно, без лишних движений.

– Ваше высочество. – Он поклонился. Потом повернулся к старосте. – По описи: в прошлом месяце в этой деревне не сошелся учет угля и соли. На три мешка. Устное объяснение приняли. Письменного нет. Ты пройдешь со мной для уточнения обстоятельств.

Староста поднял глаза. Он уже принял неизбежное. Не спорил. Не умолял. Просто встал. Поправил рукав рубахи – будто собирался в гости, а не на допрос, с которого, скорее всего, не вернется.

– Интендант. – Я сделал шаг вперед. – Мы уже все уточнили. При свидетелях. С протоколом.

– При свидетелях, конечно, – кивнул он с понимающей улыбкой. – Я читал протокол, но он ответил не на все мои вопросы. Прошу вас, не забивайте голову нашими формальностями.

– Староста никуда не пойдет, –