склону вниз. Обхватил голову руками. Удар, еще удар. Боль в позвоночнике. Темнота.

Пришёл в себя. Темно, тепло и воняет гадостно. Хотел пошевелиться. Уперся плечом во что-то меховое и именно оно воняет. Животным таким запахом. Не видно. Пошарил рукой вокруг себя. Глаза жгло, текли слезы. Я ничего не различал.

Грубый толчок в бок. Поднялся с трудом. Голова кружилась, как хёггова карусель. Не устоял. Рухнул, сам не знаю куда. Успел только выбросить руки перед собой. Мягкое и вонючее заорало. Ударился коленями о твёрдую землю.

— Эй, человек! — хриплый грубый голос.

Я с трудом сел. Всеблагая, слава тебе! Ноги мои со мной. Страх мгновенный, потный накрыл меня. Слепой и безногий. Я мог только сдохнуть в этой кромешной тьме.

— Встали, хёггово отродье! — громко. С незнакомым выговором приказал кто — то невидимый. Сильный.

Я беспомощно шарил руками вокруг. Чей-то твёрдый каблук придавил мизинец. Зашипел беззвучно.

— Поднимайся, говнюк, — это точно мне.

Я попытался. Голова отказывалась служить. Кружилась. Было бы чем, давно вывернуло бы. Разъедающая горечь скопилась в сухом горле. Сглотнул. Резкая неожиданная боль. Кнут. Ну да. Я помнил эту разбивающую живое тело гниль. Доставалось в начале моей калеченной жизни. Хорошо, что в кончик кожаного ремня не вшито железо. Или вшито? Просто хозяин кнута ещё не проявил до конца свою власть.

Слепошаро искал руками, на что бы опереться. Кто-то с удовольствием снова пригвоздил мои пальцы к земляному полу. Мгновенно нашёл волосатую лодыжку и сдернул сволочь вниз. Резкий невыносимый ожог кнута. Едва успел спрятать на инстинкте голову. Железный наконечник рассек одежду на плече. Оцарапал кожу. Я оценил силу удара. Замер на полу.

— Вставай, шваль. Двигай задницей!

Что-то вонючее и лохматое подставилось под мою слепую руку. Собака? Обезьяна? Гоблин? Я поднялся, опираясь на невысокую фигуру, двинулся вперёд. К неведомому.

Шли. Валились от усталости в общую кучу. Еды никакой. Сбивали вместе наши разнопородные тела для тепла. Тот, кто оказывался с краю, утром редко просыпался. Холод убивал скорее, чем голод. В страшную для меня ледяную ночь сказал себе: я не умру. Не знаю сколько осталось нас после той морозной ночевки в чистом поле. Не все. Я поднялся. Тот лохматый зверь, что довёл меня сюда, подниматься не хотел. Ныл, что устал и желает остаться на покрытой обжигающей морозом земле. Так и ныл: жела-а-ю. Я не позволил. Взвалил на плечо немаленькую ношу.

— Ты, лохматый!

— Отстань, человек. Я спать хочу.

— Спать ты не будешь. Ты — мои глаза. Хёгг! Веди.

Лохматая вонючка даже отвечать не стал. Пригрелся и уснул мгновенно на моей шее. Я слепо шёл на звук многих шаркающих ног. Чужие плечи кое-как держали меня в общем строю.

Погонщики щелкали хлыстами. Приходилось постоянно быть начеку. Слушать. Чтобы успеть присесть раньше, чем присвестит их подарок в шею или затылок. Неназываемый! Если определят меня незрячим, то, возиться не станут. Зачем им такой здоровенный бессмысленный раб? Проще убить, чем прокормить. Хотя никто нас не кормил. Даже не собирался.

Лохматый отогрелся на моем плече. Засопел. Врубился, вонючий придурок:

— Ты слышал про право и лево, человек?

— Да.

— Тогда влево галс.

Я повернул налево под прямым углом. Так и шли. Я топал ногами. Лохматый верхом на моих плечах. Придумал дергать меня за уши. Направо — налево, стой — оба уха одновременно. Попытался понукать меня коленями. Или что там у него? Я несильно пристукнул по вонючему телу. Лохматый хрюкнул и больше не наглел.

Жрать хотелось невыносимо. Моё большое сильное тело требовало энергии. Мы все шли и шли. Здорово потеплело. Долина.

Обострившийся нюх догадался. Город. Большой. Шумный. Нас загнали в сарай. Сел неторопливо. Стена. Ощупал и привалился.

— Человек, — позвал тот, которого я нёс на себе весь дневной переход.

— Ну?

— Ты всегда был слепым?

— Нет.

— Кто тебя…

— Слишком много хочешь знать. Скоро состаришься.

Говорил я равнодушно. Под невидящие мои веки голос лохматого приносил странный свет. Много фиолетового страха. Бледно-зеленого любопытства. Отвратительно-красной алчности. Безобразное ощущение. Никакого доверия ему. Но все же он вёл меня все эти дни. Последние три — удобно устроив свой зад на моем плече. Не сдал охранникам. И он умел говорить беззвучно со мной. Дико хотелось жрать. Держался на одной ненависти. Сила убывала. Боялся заснуть. Вдруг очнусь безногим? Тогда меня точно приговорят. Калек нигде не жалуют. Этот вонючий сдаст меня первым. Хотя ведь не рассказал никому, что я беспомощно-слепой. Если бы не его вонючая задница, я спалился бы еще при выходе на марш. Жив пока.

— Завтра будет ярмарка, человек.

Лохматый всунул мне в руки жестяную миску с едой. Пахла она странно. Я не стал расспрашивать. Проглотил мгновенно. Сладковатый вкус у мяса.

— Что это? — запоздалый вопрос. Я все сожрал, не разжевывая.

— Старина Том. Хотел вчера помереть, но ребята не дали, перерезали горло. Теперь глядит на нас из каши голубыми зенками. Мне-то плевать, конечно. А тебе жить-то надо. Завтра рынок. Помыть бы тебя как-нибудь. Вдруг в цирк возьмут, они там любят уродов. Всяко лучше, чем рудники.

— Река тут есть?

— Совсем плохой! Какая тут река? Столица, мать её. Какой-то ты диковинный зверь! Громадный и волосы белые. Хоть на двух ногах шкандыляешь и пахнешь человеком. Вдруг и вправду приглянешься цирковым?

Мы дошли. Неназываемый, спасибо! Я был живым, только худым и грязным до изумления. За те семь суток, что прошли, ел я ровно один раз. Весь заскоруз в крови, своём и чужом дерьме. Хорошо, что в долине тепло.

Дышать в сарае скоро стало нечем. Лохматый вывел нас на воздух. Луна близилась к зениту, я чуял это безошибочно. Усталость легла на веки тяжким грузом. Пожрать бы. Вчерашняя человечина упала в пустой желудок и забылась. Старина Том. Я же слепой. Не помню даже голоса.

ГЛАВА 9. Все-таки танцы

леди Лиллианна

Кают первого класса хватало на корабле. В отсутствии люксового комфорта, это считалось отдыхом высшей пробы. Я очень мило проводила время. Завтракала в обществе капитана и еще шести уважаемых джентльменов. Самому юному перевалило за шестьдесят. Это не мешало им проявлять сдержанный мужской интерес, мило и старомодно ухаживать. Это забавляло и даже грело. Хотя я понимала, что скорее всего приятные дяди в курсе моего, как бы тайного здесь, происхождения.

Днем на стоянках мы гуляли по всяким историческим местам и достопримечательностям. Вечерами дулись в покер. Я даже научилась курить сигары. Ничего сложного, главное не затягиваться. Наоборот, следует выдыхать дым сразу в нос присутствующим и