с рубцами, контузия пройдёт. Живучий вы, лейтенант. Крепкий организм. Повезло. — Спасибо, товарищ военврач. — Не за что благодарить. Я тут мало при чём. Это машина вас довезла до ржи, а Дуся довезла до койки. Моё дело — чтобы не плыли.

Он помолчал. Протёр очки краем гимнастёрки.

— Какой сегодня, товарищ военврач? День. — Тридцатое. Понедельник. Воскресенье вы проспали, и правильно сделали. Война, как видите, никуда не делась. — Встал, надел очки, вышел.

Я остался один в палатке — напротив на койке всё так же тихо, ровно дышал красноармеец с перевязанной головой. Слева пустовала койка под простынёй. За стенкой палатки кто-то протопал в сапогах, потом остановился, закурил — я учуял махорочный дым сквозь парусину.

Я разложил в голове, что решил, пока читал письма.

Тане не писать сейчас. Я не знаю, как писать её почерком Алексея, не знаю отсылок, не знаю, какие у них шутки про кота и Настьку Иванову. Напишу позже, когда выучу — по её же письмам выучу. Отцу — короткую записку, как только смогу правой рукой: «Жив, здоров. Пишите. Алексей». Больше ничего, ни детали, ни оправдания.

Клаве не писать вовсе. Если полк пришлёт похоронку на Соколова — она переболеет и пойдёт дальше; если полк не пришлёт, а я просто замолчу, — тоже переболеет и пойдёт. Так чище.

Блокнот Алексея читать до корки. Адреса, телефон, пометки — всё в голову. Карту — в голову. Лётную книжку — в голову: каждый вылет, каждая дата, каждый инструктор по именам.

И ещё. Отчество комэска я теперь знал — Степанович, Виктор Степанович. Это я пропустил. Больше таких не пропущу.

Сел на край койки, положил планшет под подушку. Блокнот взял в левую руку. Открыл на первой странице. Читал, пока буквы не поплыли.

Уснул с блокнотом в ладони.

Два дня меня не трогали. Дуся дважды в день меняла повязку, приносила еду. Правая рука отошла — пальцы стали слушаться, мизинец подтянулся. Левое ухо стало слышать отдельные слова, если говорили справа от меня и не шёпотом. Я лежал, читал блокнот, перечитывал письма, рассматривал карту. Сержант-пехотинец, тот, что нашёл меня во ржи, уже стоял у меня в голове как «Прошкин, сержант, с финской, колено с осколком», хотя имени его я не знал и, наверное, уже не узнаю. Кузьмин больше не приходил.

На второе утро Дуся принесла таз с водой и полотенце. Помогла умыться, придержала таз, пока я тёр лицо здоровой рукой. Я снова прошёл мимо зеркала — уже не останавливался, только скосил глаза. Лицо в зеркале всё то же — молодое, со сходящим ожогом на виске, с не совсем отмытой сажей в корнях. Я ему коротко кивнул, как старому знакомому, которого видишь в третий раз за утро в одном коридоре. Он кивнул в ответ.

Блокнот Алексея я за эти два дня прочитал не раз. Всё запомнить было нельзя — голова ещё гудела, к вечеру буквы плыли, строки расходились. Но главное я себе вбил: Подлесное, Рязанской области, улица, номер дома. Отец — Пётр, кузнец. Мать — Анна Фёдоровна, болеет. Сестра — Танька. Комэска — Беляев, Виктор Степанович. Вот это — не забыть ни при каких. Остальное — телефон аэроклуба, адрес Клавы, инструктора по фамилиям, пометки Алексея в блокноте — пусть лежит под рукой. Буду перечитывать, пока не уляжется. На всё нужно время; две ночи в палатке — это ещё не срок.

Второго июля после полудня за пологом стукнула дверца машины.

По двору прошли тяжёлые шаги — не солдатские, не санитарские, другие. Шли уверенно, с короткой остановкой у входа — человек вытер сапоги о подножку крыльца. Полог отодвинули широкой ладонью, не осторожно.

Вошёл крупный, плотный человек в командирской гимнастёрке. Широкое лицо, седеющие тёмные волосы, зачёсанные назад. На петлицах — звёзды комиссара, четыре штуки в ряд, как положено батальонному. Пахло от него пылью, бензином и полынью — дорогой.

— Соколов? — спросил он низким голосом. — Так точно. — Бурцев. Дмитрий Захарович. Батальонный комиссар полка. Сиди, сиди.

Он остановился шагах в двух от койки, не подходя ближе, чтобы не нависать. Сложил руки в замок перед собой — не на груди, а пониже, на уровне пояса. Оглядел меня — руку, лицо, повязку, планшет под подушкой, — оглядел коротко, одним движением глаз.

— Живой, вижу. Хорошо. Трофимов велел передать: ждёт. Завтра пришлём машину, если Соломин отпустит. Отпустит? — Сказал — два-три дня, товарищ батальонный комиссар. — Вот и хорошо. Значит, завтра. — Он помолчал, глядя мимо меня на пустую койку со сложенной простынёй. — В полку — как везде. Потери. Тебя считали за невернувшегося. Теперь — вернулся. Это уже кое-что.

Достал из нагрудного кармана сложенную бумажку, взглянул на неё, убрал обратно.

— Отдыхай до утра. Машина — в девять.

Развернулся, пошёл к выходу. У полога остановился. Не обернулся — говорил в парусину:

— Беляев тебя помнит. Трофимов тоже. Это я на всякий случай. — И вышел.

Я сидел на койке и думал о том, что завтра в девять за мной придёт полуторка и повезёт меня в полк, в котором меня «помнят». Там меня ждёт человек по имени Трофимов, которого я никогда не видел. И человек по имени Беляев, Виктор Степанович — отчество я теперь знал твёрдо, — которого я тоже никогда не видел.

Солнце уже садилось. Парусина палатки жёлтая изнутри, и край полога шевелился.

Я взял блокнот Алексея и раскрыл его на первой странице.

Глава 3

Полуторка пришла без четверти девять — раньше срока. Шофёр был не тот, что вёз меня в санчасть; этот был молодой, скуластый, в выгоревшей пилотке набекрень, с лицом человека, который не спал вторые сутки.

Дуся вышла на крыльцо вместе со мной, придержала полог санитарной палатки, чтобы не зацепил повязку. На груди у неё всё та же запотевшая косынка, в руках — свёрток с чистой марлей и склянкой йода.

— Возьмите, товарищ лейтенант. На неделю хватит, если перевязывать раз в день. Не поплывите теперь, поняли?

Поняла она это про себя — что, если поплыву, сама приехать не сможет.

— Понял, Дуся. Спасибо.

Она махнула рукой не мне, а грузовику — мол, ладно, забирайте. Я перекинул левой рукой планшет через плечо, придерживая правую под рубашкой, и забрался в кабину. Шофёр захлопнул дверцу, дал газу.

Ехали лесом. Не сразу — сначала просёлок, потом большак, потом