Она закончила мотать новую марлю, закрепила скобкой. Протянула мне жестяную кружку с водой. Я выпил двумя глотками.

— Лежите, товарищ лейтенант. Сейчас кашу принесу. — Вышла.

Я сидел на краю койки и рассматривал свои руки. Правая — в марле, от локтя белая. Левая — молодая, с коротко подстриженными ногтями, с жёлтым пятном никотина на большом и указательном. Значит, Соколов курил. Придётся не забыть.

Кузьмин вошёл так же, как стоял тогда у санчасти, — не торопясь, и сразу будто бы уже был здесь давно.

Гимнастёрка застёгнута до горла, петлицы тёмные, аккуратные, с капитанскими знаками. В левой руке — тот же маленький затасканный блокнот. В правой — коробка папирос «Беломор», уже початая. Под мышкой — свёрнутая газета, но он её не разворачивал, только положил на край моей тумбочки.

Сел на табурет у зеркала. Табурет скрипнул один раз и замолчал. Он раскрыл блокнот на чистой странице. Достал карандаш, послюнил кончик, поставил короткую дату цифрой. Потом поднял на меня глаза.

— Как самочувствие, лейтенант? — Терпимо, товарищ капитан. — Голова? — Гудит ещё. Левое ухо плохо. — Ну, говорите медленнее. Если чего не расслышу — переспрошу. Начнём.

Он закурил от спички, положил спичку в жестяную банку, которая появилась у него на колене невесть откуда, и пошёл ровно, как по списку.

— Дата вылета — двадцать восьмое июня. Время — помните? — Около полудня. Точнее не помню. — Задача группы. — Штурмовка немецкой колонны. Район Березины. — Конкретный квадрат? — Не помню, товарищ капитан. Контузия. На карте показал бы, пожалуй, если покажете. — Покажу потом. Сколько машин шло?

Я молчал секунду. Сколько. Откуда мне знать сколько. Я ответил:

— Не помню. — Кто вёл группу? — Не помню, товарищ капитан.

Карандаш ровно двигался по строке. Не останавливался, не замедлялся. Он ставил короткие пометки. Мелкий, бисерный почерк.

— Как попали под огонь? — Зенитки. С северной стороны колонны. Снаряд в моторный отсек, пошёл пожар. — Высота. — Около четырёхсот, когда пробило. Может, ниже. — Пытались тянуть на свою сторону? — Пытался. Мотор тянул с провалами. На третьем-четвёртом сбое понял, что не дотяну, пошёл садиться на первое ровное. — Нашли поле? — Рожь. Восточнее, на глаз. Без леса на посадке. — Шасси выпускали? — Нет. На брюхо. — Закрылки? — Нет. Плашмя, с запасом скорости.

Он кивнул — не мне, карандашу. Карандаш двигался. Я говорил, как читают с листа; про машину и про посадку помнил тело, не голова. Это шло само.

— Фонарь? — Заклинило. Вышел через боковое, правое. Там стекло разбито ещё в воздухе, осколком. — Машину видели после? Горела? — Да. Горела ровно. Столбом. — Документы при вас были. — Да. Планшет, удостоверение в кармане гимнастёрки. Кобура на ремне, клапан застёгнут.

— Кто вас нашёл. — Двое. Сержант и с ним молодой красноармеец. Из охранения, как я понял. — Сержант назвал вам фамилию? — Нет. Я ему назвался, он взглянул в документ, вернул. — Вы ему что сказали. — Что я с горящей машины. Что зенитки — ихние. На этом разговор остановился до полуторки. — До полуторки что говорили. — Ничего, товарищ капитан. Сидели, молчали. Курил с ним самокрутку. Больше ничего. — С местными контактировали? — Нет. — С противником — наземным, воздушным, кем бы то ни было? — Нет.

Пауза. Он сделал две пометки. Потом поднял глаза. В них не было нажима. Была ровная, сквозная внимательность — такая, от которой нельзя спрятаться в сторону, потому что она и в сторону смотрит.

— Вы в полку — с мая. Два месяца. На переучивании на Ил-2. Так? — Так точно. — С кем на земле разговаривали перед вылетом двадцать восьмого?

Я молчал. Пауза стояла, как штиль над морем, — воздух есть, а дыхания нет.

— Не помню, товарищ капитан. Контузия. — Техник, обслуживавший вашу машину. — Не помню фамилии. — Ваш командир эскадрильи — капитан Беляев. Виктор…?

Он не договорил. Ждал.

Я знал, что он ждёт отчество. Я знал, что отчество я должен знать. Это было простое, прямое, святое офицерское знание — отчество своего комэска помнит даже тот, кто вчера выпил. Я это знание не имел.

Секунда шла, как длинная.

— Простите, товарищ капитан. Голова…

— Степанович, — сказал Кузьмин ровно. — Виктор Степанович. Запомните.

Он сделал пометку. Одну. Не подчеркнул, не поставил восклицательного знака, не задержал карандаш дольше обычного — просто пометка, как все прочие. От этого стало холоднее, чем было бы от подчёркивания.

— Ещё пару вопросов, лейтенант. Кто в то утро видел вас на стоянке — из техников, из оружейников, из дежурных? — Не помню, товарищ капитан. Простите. — Письма в планшете ваши? — Мои, товарищ капитан. Домашние, от родных. — Больше ничего в планшете? — Блокнот. Карта. Документы. Карандаш. — Хорошо.

Он закрыл блокнот. Положил карандаш в карман. Пристегнул клапан. Встал. Папиросу раздавил о дно своей жестяной банки — не в пепельницу, не в землю, в свою банку, и банку убрал в планшетную сумку, которую я только сейчас заметил у него на ремне.

— Поправляйтесь. Загляну ещё.

Дошёл до полога. Обернулся на полушаге, уже без блокнота в руке, без карандаша.

— Соколов. Отчество комэска запомнить проще, чем кажется. Это первое, что спрашивают дома. Два месяца — срок. — Пропал за пологом.

Я сидел на койке, правая рука на колене, левая — на планшете, который Дуся положила рядом с подушкой, пока меня допрашивали. Полог ещё раз качнулся от ветра, пропустил коробочку света и закрылся.

Я подумал: ну, командир, первую посадку ты сделал. Вторую — не сделал.

Левая рука сама нашла планшет, провела по клапану, по тиснению. Правая лежала, куда положили, — как чужая собака на коленях. В правом ухе стоял тонкий звон, и звон шёл так, будто за стенкой палатки кто-то протянул проволоку и задел её ногтем, и она звенит, не останавливаясь. Я отдышал три раза носом — долгих, медленных. На третьем выдохе внутри что-то село на место, не туда, куда надо, но хотя бы не плавало.

Кузьмин не давил. Кузьмин не угрожал. Кузьмин ушёл и даже сказал на прощание правильную, почти доброжелательную вещь — «отчество комэска запомнить проще, чем кажется». Это и было страшнее всего. Человек, который заметит и не скажет, — опаснее того, кто закричит. Человек, который запишет одну