— Ты можешь... — она прочистила горло. — Можешь расставить вещи в комоде. Если у тебя есть вещи. Или просто... расположиться. Это твоё пространство. Я не буду заходить без стука.

Он чуть склонил голову, изучая её. В его взгляде читалось что-то странное — не благодарность, нет. Скорее, осторожное удивление. Как будто он не ожидал, что ему дадут не просто угол, а место, которое назовут «его».

— Постельное белье в нижнем ящике, — продолжала Рози, нервно теребя край передника. — Если будет холодно, там есть шерстяной плед. Свечи на полке у двери. Если захочешь читать или просто... не спать.

Она замолчала, понимая, что говорит слишком много, слишком быстро, слишком суетливо. Как будто пытается заговорить собственную неловкость.

Калеб отошел от окна и остановился напротив неё. Близко. Не так близко, как в ванной, но достаточно, чтобы она снова почувствовала тепло его тела и запах — чистый, с легкой горчинкой лаврового мыла и чем-то еще, чем-то его собственным, древесным и терпким.

— Спасибо, — сказал он. Одно слово, но в нём было больше веса, чем в её долгих речах.

Рози кивнула, не доверяя своему голосу. Она попятилась к двери, и её спина наткнулась на косяк.

— Я буду... на кухне. Чайник еще теплый. Если захочешь пить или есть — приходи. Дверь моей спальни — следующая по коридору. Если что-то понадобится ночью...

Она осеклась, поняв, как двусмысленно прозвучали её слова. Щеки вспыхнули снова, и она мысленно прокляла свою способность краснеть по любому поводу.

Рози развернулась от двери в спальню Калеба и почти бегом бросилась на кухню. Её босые ноги шлепали по холодным половицам, но она не чувствовала холода — кровь стучала в висках горячими, частыми ударами, заглушая всё остальное.

Она влетела на кухню, схватилась обеими руками за край стола и замерла, пытаясь отдышаться. Грудь вздымалась часто и высоко. В тишине дома собственное дыхание казалось оглушительно громким.

«Боги, — пронеслось в голове, и мысль была острой, как осколок стекла. — Зачем я это сделала? В моем доме чужой мужик. Голый. Только что стоял передо мной в одном полотенце, и я.… я смотрела на него. Я глазела, как девчонка на ярмарке».

Она закрыла лицо ладонями. Пальцы были ледяными, щеки горели.

А потом накатило другое — знакомое, липкое, поднимающееся откуда-то из живота. Страх. Не тот рациональный страх, который можно объяснить и успокоить доводами рассудка. Нет — глубинный, въевшийся в самые кости, ставший частью её существа за годы жизни с Джеймсом.

Мужчина в доме. Чужой мужчина. Большой. Сильный. С руками, которые могут сомкнуться на её горле. Или на запястьях. Или развернуть её спиной к себе, навалиться всем весом, не слушая «нет», не слыша мольбы, просто брать то, что он считает своим по праву.

Рози сглотнула подступивший к горлу ком. В висках застучало сильнее.

Она помнила эти ночи. Помнила, как лежала, уставившись в потолок, пока Джеймс, пьяный, тяжело дышал над ней, вдавливая её в матрас. Помнила запах перегара, смешанный с его потом. Помнила, как считала трещины на потолочной балке — одну, две, три, четыре, — чтобы отключиться от происходящего, улететь куда-то далеко, где её тело ей не принадлежало, и никто не мог его тронуть.

Пять трещин. Шесть. Семь.

Она выучила их наизусть за те годы.

Джеймс не всегда был таким. Когда они только поженились, он был другим — весёлым, обходительным, с горящими глазами и планами расширить лавку, построить вторую теплицу, вывести новый сорт роз. Он брал её за руку нежно и говорил, что они свернут горы. Рози верила. Она была юна, наивна и влюблена.

Потом появились долги. Сначала небольшие — проигрыш в карты, о котором он рассказал с виноватой улыбкой. «Рози, милая, это ерунда, я отыграюсь». Потом ещё один. И ещё. Джеймс начал пить — сначала по вечерам, для расслабления, потом всё чаще и больше. А когда он пил, в нём просыпалось что-то тёмное. Что-то злое.

Сначала это были слова. Брошенные небрежно, но бьющие точно в цель. «Ты никчемная хозяйка». «Без меня ты бы пропала». «Кому ты ещё нужна, посмотри на себя». Рози проглатывала их, убеждая себя, что он просто устал, просто расстроен, просто это всё временно.

Потом он впервые схватил её за плечи и встряхнул так, что зубы клацнули. На следующий день извинялся, стоя на коленях, целовал её руки, плакал пьяными слезами. Рози простила. Она всегда прощала — потому что боялась остаться одна, потому что не знала, куда идти, потому что верила, что он изменится.

А потом случилась та ночь. Первая ночь, когда он не спросил. Когда её «нет» и «пожалуйста, не надо» просто не были услышаны. Или были услышаны, но проигнорированы. Джеймс взял её силой, а утром сделал вид, что ничего не произошло. Поцеловал в лоб, назвал своей любимой девочкой и ушёл в город — проигрывать последние деньги.

Это повторялось снова и снова. Рози научилась замирать. Научилась улетать мыслями к трещинам на потолке. Научилась не чувствовать своё тело, когда оно переставало быть её.

А потом Джеймс проиграл всё. Лавка была заложена. Теплица пришла в упадок — розы в теплице болели, чахли, умирали без ухода, потому что все деньги уходили на долги и выпивку. Кредиторы приходили каждый день, стучали в двери, угрожали. Джеймс пил всё больше, а его жестокость становилась всё изощрённее.

Однажды утром Рози проснулась, а его не было. Только записка на столе: «Прости. Я не могу так больше. Не ищи меня». И пустой дом. И долги, которые он оставил ей. И лавка, которую нужно было поднимать с колен в одиночку.

Год был самым трудным. Рози работала от рассвета до заката — выхаживала оставшиеся розы, торговалась с кредиторами, бралась за любые заказы. Она ела через день, продала почти все свои вещи, но лавку спасла. Теплицу восстановила. Новые саженцы пустили корни и зацвели. Она выжила.

Но что-то внутри неё сломалось навсегда.

Мужчины. Она боялась их. Всех. Даже старика-булочника, который всегда улыбался и желал доброго утра. Даже мальчишек-посыльных. Когда кто-то из них подходил слишком близко или делал резкое движение, Рози инстинктивно сжималась, ожидая удара. Или чего похуже.

Близость? О нет. Сама мысль о том, чтобы снова оказаться в постели с мужчиной, снова чувствовать чужой вес на своём теле, снова замереть и считать трещины — эта мысль вызывала тошноту. Рози похоронила эту часть своей жизни вместе с воспоминаниями о Джеймсе. Она убедила себя, что ей это не нужно. Что