глаза. Её взгляд скользнул вниз — медленно, почти против воли, как будто какая-то сила тянула его за собой. Калеб видел, как расширились её зрачки. Она разглядывала его плечи, его грудь, шрамы. Её взгляд задержался на его животе, проследил за линией мышц, уходящих под полотенце, и на мгновение замер там.

Калеб почувствовал, как воздух между ними сгустился, стал горячим и вязким. Он не шевелился, позволяя ей смотреть. Пусть. Почему-то от её взгляда не хотелось прикрыться или отвернуться, как хотелось от взглядов на рынке. Её взгляд был... другим. В нём не было похоти оценщика. В нём было что-то голодное, но испуганное. Что-то, чего она сама, кажется, стыдилась.

Краска залила её шею и щеки. Она стояла, замерев, словно кролик перед лисой, и это было... неожиданно мило. Калеб почувствовал, как внутри что-то оттаивает. Крошечная трещинка в ледяном панцире, которым он оброс за время рабства.

— Госпожа? — позвал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал мягко, не пугающе. — Вы... что-то хотели дать?

Она вздрогнула всем телом, словно очнулась ото сна. Её лицо вспыхнуло ещё ярче, и она резко шагнула к нему, почти ткнув одеждой в грудь.

— Да. Вот. Надень. Здесь прохладно, простудишься еще.

Она развернулась, чтобы уйти, но замерла на секунду, и Калеб видел, как напряглись её плечи под тканью простого платья. Он ждал. Он чувствовал, что должен что-то сказать. Что-то, что не спугнет её, но даст понять — он видит. Видит её смущение, её взгляд, её трепет. И он не осуждает.

— Спасибо, — сказал он.

Она вылетела из ванной и закрыла дверь плотнее, чем нужно. Калеб остался один в остывающем пару. Он опустил взгляд на одежду в своих руках. Белая рубаха из тонкого хлопка, мягкая на ощупь. Чужая. Мужская. Он поднес ткань к лицу и вдохнул. Кедр. Горьковатый аромат. Не её. Какого-то мужчины, который жил здесь раньше. Что-то кольнуло внутри — странное, незнакомое чувство. Раздражение? Нет. Что-то более сложное.

Он медленно оделся, чувствуя, как чужая ткань ложится на ещё влажную кожу. Рубаха сидела почти идеально, словно была сшита на него — или на кого-то очень похожего телосложением. Он оставил ворот распахнутым, не заботясь о приличиях. Пусть.

Когда он вышел в коридор, Рози стояла у стены, прижав ладонь к груди. Она смотрела на него — и снова не в глаза. Её взгляд метнулся к его ключицам, к шраму, к тому, как влажная ткань обрисовывала мышцы груди. Калеб поймал этот взгляд и позволил себе легкую усмешку. Совсем легкую, почти незаметную.

— Калеб, мое имя Калеб, госпожа.

Он нарочно сделал паузу перед именем, произнес его мягко, почти интимно. И увидел, как дрогнули её ресницы, как она судорожно сглотнула.

Она была растеряна. Смущена. И чертовски красива в этом смущении — с горящими щеками, с приоткрытыми губами, с рыжими прядями, прилипшими к влажному от пара лбу.

Калеб ждал. Он мог бы стоять так вечно, глядя, как она борется с собой, как пытается вернуть контроль над ситуацией. Что-то подсказывало ему, что эта женщина — не просто хозяйка. Что в этом доме, среди запахов лаванды и земли, может начаться что-то совсем иное. Что-то, ради чего, возможно, стоило выжить на рынке рабов.

Наконец Рози моргнула, словно стряхивая наваждение, и резко развернулась.

— Идем, — бросила она через плечо, и её голос прозвучал почти сердито. Слишком сердито для того, чтобы быть искренним.

Калеб пошел за ней по узкому коридору, глядя, как подол её платья подметает половицы, как покачиваются бедра при ходьбе, как она старается идти быстро и деловито, но то и дело замедляет шаг. Словно хочет, чтобы он догнал её. Словно хочет, чтобы расстояние между ними сократилось.

Он улыбнулся — на этот раз по-настоящему, зная, что она не видит. Что ж, Рози. Цветочная лавка, значит. Розы, которые нужно спасать.

Кажется, здесь нужно спасать кое-что еще. И, возможно, не только розы.

"Зачем я только его купила!"

Рози шла по коридору первой, чувствуя спиной его присутствие. Калеб ступал почти бесшумно — то ли эльфийская природа, то ли привычка, выработанная за время рабства, но его шаги были мягче кошачьих. Только половицы изредка поскрипывали под его весом, напоминая, что он всё ещё здесь, совсем близко.

Она остановилась у двери в конце коридора. Эта комната пустовала почти два года — с тех пор, как Джеймс ушел. Рози иногда заходила сюда, чтобы смахнуть пыль или открыть окно, но никогда не задерживалась надолго. Слишком много теней прошлого висело в воздухе.

Теперь здесь будет жить он.

— Вот, — она толкнула дверь и шагнула внутрь, жестом приглашая его войти. — Твоя комната.

Калеб переступил порог медленно, словно входил в святилище. Его светлые глаза обвели пространство — внимательно, цепко, ничего не упуская.

Комната была небольшой, но уютной. У стены — широкая кровать из темного дерева, застеленная лоскутным одеялом, которое Рози сама сшила долгими зимними вечерами. Синие, зеленые, бледно-желтые квадраты ткани — цвета её сада, её неба, её жизни. Рядом — маленький столик с подсвечником, в котором стояла оплывшая свеча. У окна — старый комод с резными ручками и небольшое зеркало в потемневшей раме.

Но главное — окно. Оно выходило в сад, на кусты жасмина, которые как раз начинали набирать бутоны. Сейчас, в вечерних сумерках, их темная зелень казалась почти черной, но Рози знала — утром сюда польется мягкий свет, и комната наполнится запахом цветов.

Калеб подошел к окну. Его пальцы легко коснулись подоконника, провели по дереву. Он смотрел в сад — долго, молча, и Рози вдруг поняла, что не знает, о чем он думает. Может быть, о своей родине. Может быть, о лесах, которых здесь нет. Может быть, о свободе, которую он потерял.

— Здесь тихо, — сказал он наконец. Его голос прозвучал глухо, словно шел откуда-то из глубины груди.

— Да, — Рози шагнула ближе, сама не зная зачем. — Сад отгораживает от улицы. По утрам поют птицы. Иногда наглые дрозды стучат в стекло, требуют крошек.

Она говорила, заполняя тишину словами, потому что молчать рядом с ним было слишком... волнительно. Слишком многое повисало в воздухе.

Калеб обернулся. В сумеречном свете его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — бледное, с резкими тенями под скулами. Мокрые волосы уже начали подсыхать, и отдельные пряди падали на лоб, смягчая его черты. Рубаха бывшего мужа всё ещё была расстегнута у ворота, открывая ключицы и край шрама, и Рози заставила себя смотреть ему в