суеверным ужасом. Двое мальчишек, игравших у сарая, метнулись во двор и захлопнули калитку с таким грохотом, что с крыши посыпалась солома.

Пелагея шла сквозь деревню, не замечая ничего и никого, видать уже привыкла к тому что местные ведут себя подобным образом.

Добравшись до дома Древомира мы обнаружили Петруху сидящего на крыльце. Завидев нас, здоровяк поднялся, и при виде Пелагеи цвет его лица мгновенно сравнялся с побелённой известью стеной. Губы затряслись, широченные плечи съёжились, и могучий детина вжался спиной в дверной косяк, будто пытался просочиться сквозь дерево.

— В-ведьма… — выдавил Петруха осипшим голосом.

— Подвинься, верзила, — бросила Пелагея и отшвырнула Петруху в сторону, будто тот ничего не весил.

Петруха задел локтем перила и те жалобно хрустнули. Я хлопнул его по плечу.

— Спасибо что присмотрел за мастером.

— А… Ага. — Кивнул он и попятился в сторону ворот.

Когда я вошел в дом, увидел что ведьма уже стоит у кровати Древомира. Остановилась она в двух шагах и смотрела на мастера не шевелясь. Её лицо окаменело так, что я не мог прочесть на нём ни одной эмоции. Только пальцы на посохе побелели от хватки.

Древомир лежал серый, высохший, как бревно, пролежавшее на солнце целое лето. Щёки ввалились, скулы торчали острыми углами, кожа на висках истончилась настолько, что под ней просвечивала синяя паутина сосудов. Борода свалялась грязными клочьями.

Руки лежали поверх тулупа, жёлтые и восковые, с вздувшимися венами на тыльной стороне. Грудная клетка поднималась и опускалась еле заметно, с натужным свистящим звуком.

На табуретке у изголовья стояли склянка с остатками Савельевой настойки и деревянный ковш с водой. Вот и всё лечение, которое мог предложить средневековый мир. Травки да водичка. Как если бы рухнувший дом пытались восстановить с помощью веника и одним единственным заржавевшим гвоздём.

Пелагея приставила посох к стене, стянула котомку с плеч и опустила её на пол. Потом медленно подняла правую руку ладонью вниз и провела над грудью Древомира.

Потом ведьма переместила ладонь к животу и задержала её там на несколько секунд. Склонила голову набок, прислушиваясь к чему-то, чего я не мог услышать. Следом провела рукой над головой мастера, и седые пряди Древомира шевельнулись, хотя в комнате не было ни сквозняка, ни ветерка.

— Плохо дело, — произнесла Пелагея, убирая руку. — Очень плохо. Сердце бьётся на одной нитке, того и гляди оборвётся. Лёгкие с трудом справляются, а кровь густая, как берёзовый дёготь, еле ползёт по жилам.

Она замолчала на мгновение, и мне показалось, что в серых глазах ведьмы мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Получится поставить его на ноги? — голос мой прозвучал хрипло, будто я наглотался цементной пыли.

— Если поможешь, то получится. — кивнула Пелагея.

Она шагнула ко мне и ткнула этим пальцем в грудь, точно в сердечный узел который я недавно сформировал.

— Мне понадобится жива которую тебе даёт священная роща.

— Забирай, — произнёс я улыбнувшись.

— Ишь какой ретивый. Будет больно. Очень больно. — Предупредила она меня.

— Делай что должно. — Сказал я расстегнув верхние пуговицы рубахи.

— Ты давай, не заголяйся мне тут. — Буркнула она. — Для Златки прибереги себя.

От этого комментария я почувствовал неловкость и уши начали краснеть.

Ведьма улыбнулась, а после достала из котомки три глиняные склянки с притёртыми пробками, пучок жёстких сухих трав, перевязанных ниткой, и берестяной туесок, из которого потянуло чем-то терпким и земляным.

— Положи руку ему на лоб, — велела Пелагея, расставляя склянки на тумбе у кровати. — И не убирай, пока не скажу. Что бы ни случилось, какую бы дрянь ты ни почувствовал, руку не убирай.

Я шагнул к кровати и опустил ладонь на лоб Древомира. Кожа была влажной от пота, а ещё у мастера был сильный жар, будто он горел изнутри.

Пелагея положила свою ладонь поверх моей. Рука у ведьмы была сухая и жилистая, с неожиданно железной хваткой, от которой пальцы мои сразу онемели. Второй рукой она взяла посох из белого дерева и упёрла его в половицу. Острый конец вошёл в щель между досками и застыл, как вкопанный.

— Закрой глаза, — приказала Пелагея, и голос её стал другим, низким, утробным, древним, как скрип столетнего дуба в бурю. — И открой все узлы. Пусть жива течёт так, как ей захочется.

Я закрыл глаза и перед моим взором вспыхнули восемь зеленоватых огоньков. Поясница, обе берцовые, оба бедра, сердце, правое и левое лёгкое. Моя маленькая энергетическая сеть, выстроенная через боль, кровь и сквернословие, которому позавидовали бы портовые грузчики.

Восемь узлов распахнулись разом, как распахиваются заслонки на водосбросе плотины. Жива хлынула из тела мощным неудержимым потоком прямиком к руке Пелагеи, а из неё в лоб Древомира. Ощущение было не самым приятным. На меня моментально навалилась слабость, а энергетические каналы будто поместили в жидкий азот. Невероятный холод прокатился по телу, а следом за ним пришло жжение растекающееся во все стороны.

Система услужливо сообщила что запас живы тает на глазах:

Текущий запас живы: 289 / 300 единиц.

Текущий запас живы: 245 / 300 единиц.

Пелагея поглощая мою энергию что-то шептала на незнакомом мне языке. В этих словах слышался треск горящего хвороста, шелест листвы, плеск ручья по камням и гул ветра в верхушках елей. Язык, на котором говорили люди, когда деревья были молодыми, а боги ходили по земле и били морду лешим по выходным.

Посох ведьмы загудел. Не в переносном смысле, а буквально, завибрировал с низким утробным гулом, от которого задребезжали склянки на тумбе, и мне показалось, что пол под ногами качнулся.

И тут на меня навалилась тяжесть, от которой колени подогнулись. На стройке в Вологде мне однажды придавило ногу рухнувшей опалубкой, и я лежал сорок минут, пока ребята разгребали завал.

Ощущение было похожим, только сейчас давило не ногу, а всё тело разом, от макушки до пяток. Будто кто-то положил на каждое плечо по мешку цемента, на голову поставил ведро с раствором, а к ногам привязали пару чугунных батарей.

Я с трудом стоял, вцепившись свободной рукой в край деревянного каркаса кровати и чувствовал, как жизнь утекает из тела через левую ладонь.

Текущий запас живы: 97 / 300 единиц.

Текущий запас живы: 45 / 300 единиц.

На девяноста семи единицах я перестал видеть цифры. Вернее, перестал их понимать, потому что зрение начало двоиться, и вместо одной строки в правом