подпрыгиванием при каждом шаге, как у человека, который вечно куда-то торопится и вечно на полсекунды опаздывает.

Саня повернулся ко мне. Глаза у него блестели. Улыбка — та самая, дворово-хищная, по которой я безошибочно определял момент, когда в голове Сани Шустрого рождалась очередная идея, от которой мироздание ёжилось.

— Слушай, братик, — сказал он, понизив голос и подмигнув. — А у тебя с помощницей шуры-муры есть?

Я поперхнулся воздухом.

Буквально! Вдохнул, и воздух пошёл не туда, и я закашлялся, и кашель вышел таким, будто меня ударили под дых, потому что мозг — шестидесятилетний, прагматичный, давно переставший удивляться человеческой глупости — не успел обработать вопрос с первого раза.

— С ума сошёл? — выдавил я, откашлявшись. — Нет, конечно!

Ксюше было двадцать два. Она ходила в пальто на два размера больше, коллекционировала брелоки с котиками, путала пробирки и роняла всё, что подчинялось гравитации.

Мысль о «шурах-мурах» с Ксюшей вызывала примерно те же чувства, что мысль о романе с торнадо: теоретически захватывающе, практически — летально. Тем более на работе.

Саня расплылся в ухмылке.

— Ну и отлично! — произнёс он с интонацией человека, получившего зелёный свет на перекрёстке. — Тогда я к ней подкачу. Она классная, мы вообще на одной волне! Ты видел, как она шваброй махала? Энергия! Огонь! Мне такие нравятся!

По спине прошёл холодок.

Я представил себе этот союз. Саня Шустрый — генератор мутных схем, контрабандист по призванию и хаос в человеческом обличии. И Ксюша Мельникова, которая разрушала физические законы одним прикосновением к любому предмету.

Два урагана, встретившихся над Финским заливом.

Если эти двое объединятся, Питер просто не выживет. Они не будут ничего разрушать специально — катастрофа случится сама, по закону сложения энтропий.

И проснётся город однажды утром, а вместо Невского проспекта — кратер и визитка с грифоном на дне.

Но я промолчал, потому что усвоил одно: предупреждать людей о последствиях их романтических решений — занятие столь же бесполезное, как объяснять барсуку, почему нельзя грызть провода. Они кивнут, согласятся, и всё равно сделают по-своему.

— Ладно, — Саня поставил швабру в угол и потянулся. — Сходим пива дёрнем? Я угощаю. Тут за углом открылась пивная, крафтовая, с такими штуками на кранах…

— Нет, — отрезал я.

Тело гудело от усталости, как трансформаторная будка.

Утро, день, Госпиталь, операция, Дронов, Маша, обратная дорога, разгромленная клиника, летающая сова, уборка, Саня, Ксюша, шуры-муры.

Если к этому добавить пиво, я засну лицом в стойку бара, и Саня потом когда-нибудь будет рассказывать всему району, как знаменитый фамтех Покровский храпел в тарелку с чипсами.

— Мих, ну ты чего, — Саня надулся. — Мы сто лет нормально не сидели…

— Я сегодня спасал барсука от смерти в Центральном Госпитале, а потом ловил революционную сову в собственной клинике. Мне нужен сон, а не пиво. И кстати — я снял комнату. Сегодня ночую не на кушетке.

Саня мгновенно забыл про обиду. Лицо его расплылось в широкой, искренней, по-братски радостной улыбке, которая напомнила мне, почему я терпел этого человека тридцать лет в прошлой жизни и продолжаю терпеть в этой.

— Наконец-то, дед! — выдохнул он. — А то у тебя уже спина как знак вопроса. Где хата?

— Десять минут отсюда. Двушка, комната в субаренде, тихие соседи.

— Красава. Ну, обживайся, я на новоселье приду, занесу чего-нибудь.

— Только не контрабанду.

— Обижаешь! Я торт принесу. Честный, магазинный, с чеком.

Я посмотрел на Пухлежуя, который всё ещё гудел под кушеткой в подсобке.

— Оставь зверя в клинике. Я завтра его осмотрю. Тут ему безопаснее.

Саня скрылся в подсобке, и через полминуты появился с Пухлежуем на руках. Зверёк был прижат к Саниной груди, шерсть топорщилась, короткие лапки свисали, и он облизывал Сане подбородок широким, влажным языком, оставляя блестящие полосы.

— Не могу, Мих, — сказал Саня, и в голосе прозвучала нежность, от которой у контрабандиста и мелкого жулика по идее не должна была шевельнуться ни одна нота. — Он мне уже как родной. Мы с ним такие дела мутим!

— Какие дела?

— Деловые.

— Саня.

— Мих, ну чего ты сразу? Нормальные дела, легальные. Почти.

Я вздохнул. Предчувствие новых проблем кольнуло под рёбрами, привычно и точно, как будильник, который звонит каждый раз, когда Саня произносит слово «почти».

— Если с ним что-то не так, тащи немедленно. Не завтра, не послезавтра — немедленно.

— Обещаю! — Саня прижал Пухлежуя крепче, зверёк гуднул удовлетворённо, и они вдвоём вывалились в ночь, оставив после себя мокрые следы на свежевымытом полу и стойкий запах пухлежуя — тёплый, шерстяной, с ноткой чего-то сладковатого.

Я закрыл клинику, проверил замки дважды и пошёл домой.

Домой. Странное слово для комнаты, в которой провёл одну ночь. Но кровать там была настоящая, душ горячий, а стены достаточно толстые, чтобы отгородиться от мира на восемь часов.

Питерский вечер лежился над районом тихо, влажно, фонари расплывались в тумане оранжевыми пятнами, и мокрый асфальт отражал их свет, как чёрное зеркало. Десять минут пешком до дома Кирилла. Знакомые дворы, срезка через арку, мимо детской площадки с облезлым грибком.

Подъезд. Лифт. Четвёртый этаж.

Я вставил ключ в замок и открыл дверь.

Из прихожей ударило запахом, от которого желудок немедленно проснулся, выпрямился и предъявил ультиматум: жареная картошка на сале. Настоящая, домашняя, с луком, с той золотистой корочкой, запах которой пробивает любую усталость и напоминает, что ты живой человек, а не приложение к медицинской сумке.

— О, сосед! — Кирилл вынырнул из кухни в фартуке, с лопаткой в руке. Лицо его сияло радостью хозяина, который приготовил сюрприз и ждёт аплодисментов. — Я тут решил ужин-сюрприз намутить, заодно всех познакомим! Лиса с минуты на минуту будет!

— Отлично, — кивнул я, стягивая куртку.

Есть хотелось зверски. Последний приём пищи был утром, и с тех пор прошло четырнадцать часов, и организм давно перешёл в режим экономии, при котором каждая мысль давалась с усилием, а мышцы гудели не только от усталости, но и от голода.

В замке повернулся ключ.

Кирилл расплылся в улыбке и махнул лопаткой в сторону прихожей:

— О, а вот и Лиса!

Дверь открылась, и на порог шагнула девушка.

Высокая. Стройная. Тёмные волосы, собранные в тугой хвост. Прямая спина, резкие скулы, и выражение лица — то самое выражение человека, отработавшего двенадцатичасовую смену на ногах, которое говорит: «Мир, я устала,