Мама отлипла от меня. А Маша подняла заплаканное лицо и улыбнулась.

За стеклянной дверью блока интенсивной терапии мелькнуло движение. Я покосился — дежурный врач, тот самый, в дорогом халате и с браслетом «Платинум Медикал», выглядывал в коридор.

Осторожно, как выглядывают из укрытия после обстрела. Глаза у него были большие, и в них смешались страх и что-то ещё — что-то похожее на благоговение, которое бывает у студентов, когда они впервые видят, как мастер делает невозможное, и понимают, что до этого уровня им ползти и ползти.

Поймав мой взгляд, он отпрянул обратно за дверь.

Машина мама утёрла лицо рукавом. Голос у неё был хриплый, рваный, но слова вылетали с напором, который рождается у тихих женщин, переживших бессонную ночь в больничном коридоре.

— Правильно Маша говорила, надо было сразу к вам идти. Я завтра же расскажу всему двору, — сказала она, глядя на меня с выражением, в котором благодарность граничила с яростью. — Что эти шарлатаны за наши деньги чуть не убили Тобика, а доктор Покровский его с того света вытащил. Всему двору! И на работе расскажу! И маме позвоню, и сестре!

— Не надо… — начал я, но она уже не слушала, потому что запустилась машина, остановить которую невозможно — машина материнского гнева, помноженного на облегчение.

Зинаида Павловна номер два. Сарафанное радио, второй сезон, расширенная версия.

Мне оставалось только кивнуть, попрощаться и уйти, пока она не начала звонить всем знакомым прямо при мне.

Вышел из Госпиталя. Стеклянные двери разъехались, и питерский воздух ударил в лицо — мокрый, холодный, пахнущий бензином и мокрым асфальтом. После стерильной атмосферы реанимации он казался живым.

Я постоял секунду у входа, глядя на голографический логотип Синдиката, который вращался над крыльцом, красивый и бесполезный, как всё в этом здании, — и поймал такси.

Обратная дорога тянулась долго. За окном проспекты снова сменялись спальными кварталами, небоскрёбы уступали место панелькам, и город мрачнел, терял блеск, но становился привычнее, понятнее.

Мой город. Не корпоративный аквариум из стекла и стали, а нормальный, живой, промокший Питер с облупленными фасадами и дворами, в которых сушится бельё, когда не идут дожди.

Я откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Усталость навалилась разом. Та, что приходит после операций, когда тело расслабляется и мозг выставляет счёт за концентрацию.

Тобик будет жить. Маша перестанет плакать. Дронов проглотит свою гордость, потому что деваться ему некуда — факты на мониторе, живой пациент на столе и два свидетеля-ассистента, которые видели всё.

Дежурный щёголь запомнит фамилию «Покровский» и будет вздрагивать при её упоминании. А Машина мама расскажет всему двору, и двор расскажет соседнему двору, и через неделю ко мне в Пет-пункт придут люди, которых я не знаю, и скажут: «Нам вас порекомендовали».

Сарафанное радио — самая мощная реклама в мире. Дешевле баннера, надёжнее контракта и работает двадцать четыре часа в сутки.

Такси свернуло в знакомый переулок. Дождь прекратился, и мокрый асфальт блестел в жёлтом свете, как свежий лак.

Такси остановилось.

Я расплатился, вышел. На улице было серо — питерское солнце особо не давало света даже днём, и только окно моего Пет-пункта светилось, и свет из него падал на тротуар неровными полосами.

Неровными.

Потому что свет мигал.

Я сделал три шага к стеклянной двери и остановился.

Внутри клиники, в которой час назад царил идеальный порядок, творилось нечто, для описания чего цензурный сегмент русского языка был слишком беден.

Свет под потолком мигал ритмично, раз в две секунды, как на дискотеке, — плафон болтался на проводе, и при каждом качке выхватывал из полумрака новый фрагмент катастрофы.

Из-под двери полз лёгкий дымок с запахом, в котором я опознал горелое печенье и что-то химическое, похожее на палёную изоляцию.

А по потолку приёмной, носилась белая тень с серебристыми кончиками крыльев и орала голосом, от которого у нормального человека зашевелились бы волосы на всех доступных участках тела:

— Свободу пролетариям! Смерть угнетателям!

Феликс. Сова. Вне клетки. На потолке. В режиме революционного экстаза.

В центре приёмной стояла Ксюша, перемазанная чем-то зелёным с головы до пояса, судя по консистенции и цвету, эфирный раствор из пузырька, который я хранил в шкафу, и отмахивалась от совы шваброй, описывая в воздухе широкие дуги с грацией фехтовальщика, которому вместо рапиры выдали весло.

А на смотровом столе сидел Саня Шустрый. И болтал ногами, жевал что-то, и, прикрывая голову от пикирующей совы, орал:

— Ксюха, не бей его! Он краснокнижный!

Феликс, услышав «краснокнижный», заложил вираж под потолком, спикировал на швабру, промахнулся на волосок, хлопнул крыльями, обдав Ксюшу ветром, от которого её очки съехали на кончик носа, и взмыл обратно к плафону с победным:

— Вива ля революсьён!

Я стоял перед стеклянной дверью, и левый глаз дёрнулся. Нижнее веко, мелкий нервный тик, старый знакомый.

— Я же просил, — сказал я вслух. Тихо, потому что орать не было сил. — Ничего не трогать.

Глава 2

Я распахнул стеклянную дверь, и в лицо ударил запах — горелое печенье, палёная изоляция и эфирный раствор, который кто-то щедро разлил по полу, отчего линолеум блестел ядовитой зеленью, как болотная ряска после дождя.

Феликс заложил очередной вираж под потолком, клацнул клювом и проорал что-то про экспроприацию средств производства. Ксюша, перемазанная зелёным от подбородка до локтей, замахнулась шваброй… Промазала… И от инерции крутанулась на месте, чудом устояв на ногах.

Саня Шустрый сидел на смотровом столе, поджав колени, и прикрывал голову руками.

А потом все трое увидели меня.

Ксюша была первой. Швабра выпала из рук и грохнулась о пол. Звук получился такой, будто гвоздь забили в крышку гроба. Рот открылся, очки на кончике носа запотели от тяжёлого дыхания, и глаза за стёклами стали размером с те самые чайные блюдца, только теперь в блюдцах плескался ужас.

Саня замолк на полуслове, опустил руки и уставился на меня с выражением собаки, которая знает, что нагадила на ковёр, и знает, что хозяин знает, и знает, что отмазаться не получится, но всё равно мучительно прикидывает варианты.

Даже Феликс притормозил. Завис под плафоном, расправив крылья, и повернул голову. Одним глазом. Видимо, что-то в моём лице подсказало ему, что революционный митинг окончен.

Я не сказал ни слова.

Молча прошёл к вешалке, снял с крючка белый халат, встряхнул его и перекинул через руку. Потом посмотрел наверх.

Феликс сделал ещё один круг, медленнее,