Олеся солидарности не разделяла.

Она смотрела на меня. Сельдерей застыл на полпути ко рту.

Глаза изучали мою физиономию с выражением эксперта-криминалиста, оценивающего подозреваемого. Ни злости, ни крика. Хуже. Спокойное, ледяное презрение, от которого хотелось провалиться сквозь линолеум, пролететь четыре этажа и уйти в грунт по пояс.

Она откусила сельдерей. Хрустнуло так громко, что Кирилл вздрогнул.

— Четыре, — произнесла Олеся. Одно слово. И температура на кухне упала градуса на три, я готов был поклясться.

— Четыре, — подтвердил я. — Виноват. Исправлю.

Она отвернулась, лишь бы не смотреть на меня. Жест был красноречивее любой тирады: ты мне неинтересен, твои извинения — формальность, а доверие ты потерял в тот момент, когда полез в чужой холодильник.

Абсолютно справедливо, и от этого было только хуже.

Я развернулся, вышел в прихожую и снял с крючка куртку.

— Ты куда? — окликнул Кирилл.

— В магазин, — ответил я.

— Так поздно? Да забей, завтра купишь!

Я застегнул молнию и вышел из квартиры, не ответив. Лестничная площадка, лифт, подъезд, улица. Питерский воздух ударил в лицо, мокрый и холодный, и я зашагал к ночному супермаркету, который видел на соседней улице, когда ехал с Кириллом после заселения.

Пятнадцать минут. Десять — дойти и вернуться, пять — на покупки.

В голове крутилась мысль, глупая и назойливая: я сегодня спас старого барсука от смерти, усмирил профессора Дронова, поймал революционную сову голыми руками и отказался от пива с Саней ради здорового образа жизни.

А выгляжу при этом мелким воришкой, который стащил чужую еду из холодильника и прятался в комнате, пока его сосед отдувался.

Супермаркет оказался ближе, чем я помнил. Яркий свет за стеклянными дверями, гул холодильников, скучающий кассир, уткнувшийся в телефон. Я взял корзину и пошёл вдоль рядов.

Два десятка яиц — отборных, категория «С-0», самых крупных, какие были на полке. Это первое. Дальше — мясо: свиная вырезка и куриная грудка, потому что мужик, живущий на картошке с салом, однажды пожалеет об этом, а девушка на диете из варёных белков заслуживает нормального протеина.

Овощи: помидоры, огурцы, перец, зелень. Сыр — приличный, не плавленый. Масло сливочное. Хлеб ржаной, нарезка. Кофе, молотый, в вакуумной упаковке.

Корзина тяжелела, и я взял вторую.

Я не пытался откупиться. Откупиться от Олесиного взгляда было невозможно, она из тех, кто запоминает и выводы делает раз и навсегда. Но я мог сделать единственное разумное — забить холодильник так, чтобы вопрос еды в этой квартире закрылся на ближайшие две недели. Практичное решение практичной проблемы.

На кассе кассир отвлёкся от телефона и посмотрел на два набитых пакета с выражением человека, который видел всякое в ночную смену, но продуктовый шопинг на семь тысяч рублей в одиннадцать вечера — это что-то новенькое.

Я расплатился, подхватил пакеты и пошёл обратно.

Руки оттягивало. Полиэтилен врезался в пальцы, и правая ладонь, обожжённая утром о шею саламандры, заныла от нагрузки. Терпимо. Зато голова прояснилась, и питерский воздух смыл с лица тот дурацкий румянец стыда, который выступил на кухне под взглядом Олеси.

Подъезд. Лифт. Четвёртый этаж. Ключ в замке.

На кухне ничего не изменилось: Кирилл сидел за столом над сковородкой с картошкой, Олеся — напротив, с тарелкой, на которой лежали два варёных яйца, разрезанных пополам и лишённых желтков. Белые половинки на белой тарелке выглядели как натюрморт депрессивного минималиста.

Я молча поставил оба пакета на стул. Тяжёлые, набитые, с характерным звуком, который издают пакеты, полные настоящей еды, — глухой, солидный стук, от которого Кирилл оторвался от картошки и вытянул шею.

— Это что? — спросил он, заглядывая в ближайший пакет.

— Продукты, — спокойно произнёс я.

— Какие прод… — Кирилл запустил руку внутрь, достал свиную вырезку в вакуумной упаковке, посмотрел на неё, как ребёнок смотрит на подарок, в существование которого не верил, и голос его дрогнул от благоговения. — Мясо. Настоящее мясо. Мих, это же… это же вырезка!

Он положил мясо на стол и полез глубже. Куриная грудка. Сыр. Помидоры. Масло. Кофе. Каждый предмет он извлекал на свет с интонацией археолога, раскопавшего гробницу фараона: «Сыыыыр!», «Масло, сливочное, девяносто процентов!», «Это же „Лаваццо“! Мих, ты серьёзно⁈»

Кириллу было двадцать два, он жил на зарплату продавца в магазине электроники, и его холодильник, по моим наблюдениям, знал только три агрегатных состояния: пустой, почти пустой и «батон, кетчуп, пиво». Свиная вырезка в этой системе координат была событием космического масштаба.

— Два десятка яиц, — я выложил оба лотка и поставил перед Олесей. — Отборные. Категория «С-0». С запасом.

Олеся посмотрела на яйца.

Выражение её лица не изменилось. Лёд не растаял, температура не поднялась. Она молча отвернулась и откусила от стебля сельдерея. Хруст прозвучал как приговор.

Что ж. Я и не рассчитывал на аплодисменты.

— Садись давай! — Кирилл уже сгрёб продукты с середины стола, освобождая место, и навалил мне полную тарелку картошки с такой щедростью, будто отдавал последнее, хотя на сковороде оставалось ещё на двоих. — Остынет же! Ты голодный небось, весь день на работе!

Я сел. Картошка дымилась, золотистая, с хрустящей корочкой, с кольцами лука, и запах поднимался от тарелки такой, что желудок перестал выть и начал подвывать.

Первая вилка пошла тяжело — руки тряслись от усталости, и я это заметил, и Олеся это заметила, и наши взгляды на секунду пересеклись, и я отвёл глаза первым, потому что объяснять дрожь в руках после операции и четырнадцатичасового голодания было бы слишком длинной историей для кухни, на которой тебя считают яичным вором.

Картошка оказалась великолепной. Кирилл готовил просто — сало, лук, соль, — и простота сработала лучше любого рецепта, потому что голодному телу не нужны специи, ему нужны калории, и калории хлынули в кровь, как нейтрализатор в закупоренный канал Тобика, разгоняя тяжесть по мышцам и возвращая мозгу ясность.

— Эх, — Кирилл откинулся на стуле и посмотрел на потолок с мечтательным видом. — К такой картохе пивка бы. Холодненького. Крафтового. Знаешь, тут за углом пивная открылась…

— Я не пью, — сказал я.

Кирилл посмотрел на меня так, будто я сообщил, что родился на Марсе.

— Совсем?

— Совсем.

— Даже пиво не пьешь? — деланно удивился он.

— Пиво — это тот же алкоголь, только в маркетинговой упаковке.

Кирилл поморщился, явно не согласившись, но промолчал, потому что рот был занят картошкой. Прожевал, проглотил