на грани планирования. Крылья подрагивали — белое оперение с серебристыми кончиками маховых мелькало в рваном свете качающегося плафона. Он выбирал: атаковать, удирать или сдаваться.

Я стоял и ждал. Терпеливо, спокойно, как ждут у водопоя, потому что зверь, каким бы умным он ни был, рано или поздно совершит ошибку. Пролетит слишком низко, заложит слишком крутой вираж, потеряет скорость на развороте.

Феликс заложил вираж.

Слишком крутой.

Скорость просела на выходе из поворота, крылья хлопнули раз, другой и на долю секунды сова оказалась в полутора метрах от меня, почти зависнув в воздухе.

Я бросил халат.

Ткань раскрылась в полёте, как сеть гладиатора, накрыла Феликса сверху и обмоталась вокруг крыльев. Сова возмущённо и яростно ухнула, и рухнула вниз. Я поймал бьющийся свёрток обеими руками, прижал к груди и перехватил поудобнее, чтобы не повредить крылья.

Из-под халата раздался приглушённый, скрипучий вопль:

— Произвол! Руки прочь от пролетариата! Это политическое преследование!

— Это санитарная мера, — ответил я и понёс его в подсобку.

Феликс бился в руках, когти скребли по ткани, клюв щёлкал глухо, как степлер через одеяло. Я придерживал его крепко, но аккуратно — перья у совиных ломаются легко.

Клетка стояла на месте, дверца распахнута настежь. Замок не взломан — кто-то открыл руками, снаружи, и этот кто-то даже не удосужился закрыть обратно. Я опустил Феликса внутрь, высвободил из халата, захлопнул дверцу и задвинул щеколду. Потом набросил покрывало.

Из-под ткани донеслось злобное шипение, переходящее в бормотание. Я разобрал «…узурпатор…», «…тюремщик…» и что-то по-испански, смысл чего предпочёл не уточнять.

— Спокойной ночи, — сказал я и вышел из подсобки.

В приёмной было тихо. Та тишина, которая наступает после катастрофы, когда пыль ещё оседает, а выжившие переглядываются и пытаются сообразить, что именно произошло и кто начнёт объясняться первым.

Ксюша стояла у стены, прижимая к себе поднятую с пола швабру, как солдат древко знамени. Зелёные пятна эфирного раствора покрывали её фартук, руки, левую щёку и кончик носа. Очки снова сидели криво.

Саня слез со смотрового стола, расправил куртку, провёл ладонью по волосам — жест, призванный изображать невозмутимость, — и одарил меня улыбкой, широкой, обаятельной и абсолютно бесстыжей.

— О, Михон! Какими судьбами! А мы тут… — начал он, но осёкся.

Я скрестил руки на груди и посмотрел на него. Потом на Ксюшу. Потом снова на него.

— Я же просил, — сказал я, и каждое слово отделял паузой, достаточной, чтобы до обоих дошёл весь масштаб того, что я сейчас чувствую. — Дверь закрыть. Никого не впускать. Клетки не трогать.

Ксюша открыла рот, вдохнула и выпалила:

— Михаил Алексеевич, я закрыла! Честное слово! Я всё сделала, как вы сказали, я даже к Феликсу не подходила! А потом пришёл этот, — палец, перемазанный зелёным, ткнул в Саню, — и сказал, что он ваш деловой партнёр и что вы его ждёте! И показал какую-то карточку! И ещё с ним был зверёк, маленький, пушистый, он носом в стекло тыкался, и у него были такие глаза…

— Ксюш, — перебил я. — Какую карточку?

Саня кашлянул.

Я повернулся к нему. Он продолжал улыбаться, но улыбка слегка потускнела, как потолочный плафон — тот по-прежнему покачивался и мигал, напоминая о недавних событиях.

— Визитку, — признался Саня и полез в карман. Вытащил мятый кусок картона, протянул мне.

Я взял. На визитке, напечатанной на дешёвом принтере, кривым шрифтом значилось: «Александр „Шустрый“ Шестаков. Логистика. Экспедиция. Деликатные решения». Ниже — номер телефона и маленький логотип, который при ближайшем рассмотрении оказался кривовато нарисованным грифоном с курьерской сумкой.

— Деликатные решения, — повторил я, разглядывая шедевр полиграфии. — Саня. Ты показал моей ассистентке самодельную визитку с грифоном и назвался деловым партнёром.

— Ну а что, не деловой? — Саня развёл руками. — Я ж тебе клиентов привожу! Вон, Пухлежуя привёл на осмотр! Разве не дело?

Пухлежуй обнаружился в углу приёмной, где он мирно облизывал край кушетки. Глаза смотрели на мир с выражением существа, которое не понимает, почему все вокруг нервничают, когда жизнь так прекрасна.

Я мысленно сосчитал до пяти. Помогло слабо, но достаточно, чтобы не начать орать.

— Ксюша. Ты впустила незнакомого человека в клинику, потому что он показал самодельную визитку и привёл с собой пушистого зверька с большими глазами.

Ксюша опустила голову. Очки съехали ещё ниже.

— У Пухлежуя были очень грустные глаза, — пробормотала она, и в голосе прозвучало искреннее раскаяние, смешанное с непоколебимой убеждённостью в том, что грустного зверька оставлять за дверью нельзя.

Диснеевская принцесса. Я же говорил.

— Они у него всегда грустные! Ладно, — выдохнул я, потому что бессмысленно ругать человека за доброту, даже если она привела к локальному апокалипсису. — Дальше. Кто открыл клетку Феликса?

Саня почесал затылок. Ксюша подняла голову и посмотрела на Саню. Саня посмотрел на Ксюшу. Ксюша посмотрела на меня. Я посмотрел на Саню. Саня посмотрел в потолок.

Гляделки, блин!

— Ну, — начал он, и интонация была такой, какой бывает у людей, рассказывающих историю, в которой они сами — главный злодей, но пытаются подать это как стечение обстоятельств. — Я увидел клетку. Под покрывалом. И подумал — а чего он там сидит, бедный? Птицу в клетке держать жестоко, это любой защитник природы скажет. Я и…

— Ты снял покрывало и открыл замок, — догадался я.

— Технически — приоткрыл. Чтобы посмотреть. А она вылетела. Быстро. Очень быстро. И обозвала меня неумытым люмпеном.

— Не «она». Он, — машинально поправил я. — Феликс — самец. И он не обозвал, а дал тебе точную социально-экономическую характеристику. Ты полез к чужому зверю, которого не знаешь, в чужой клинике, в которую проник по поддельному документу, и выпустил существо, которое весь вечер орало про революцию и летало по потолку, пока моя ассистентка пыталась его поймать шваброй. Шваброй, Саня!

Саня поднял ладони в защитном жесте.

— Зато я Ксюхе помогал! Мы вместе ловили! Командная работа!

— Командная работа — это когда результат положительный. А у вас результат — разгромленная приёмная, разлитый эфирный раствор стоимостью двенадцать тысяч рублей, качающийся плафон и пациенты, которые слушали часовой концерт революционной совы вместо того, чтобы спокойно выздоравливать.

Саня потупился. Ненадолго — секунд на пять, что для Сани было эквивалентом глубокого раскаяния.

Я потёр виски. Устал. Бесконечный день, утром была Зинаида Павловна, потом Госпиталь, операция, Дронов, Маша, обратная дорога, и на финише —