Ладно. Толку от скандала — ноль. Разбитое не склеишь, а разлитое не соберёшь. Но убрать можно и нужно.

— Так. Слушайте оба, — сказал я тем самым тоном уставшего деда, который срабатывал безотказно в прошлой жизни. — Саня, бери швабру. Ксюша, бери антисептик, флакон на верхней полке, белая этикетка с синей полосой. У вас десять минут. Пол должен блестеть, а запах пернатой революции должен исчезнуть из этого помещения. Вопросы?

Ксюша вытянулась по стойке смирно. Саня открыл рот, чтобы возразить, встретил мой взгляд и закрыл обратно.

— Вопросов нет, — подтвердил он, принимая швабру с видом человека, которому вручили крест и предложили нести его на Голгофу.

Ксюша метнулась к шкафу, достала антисептик и принялась протирать поверхности с рвением кающейся грешницы. Саня ткнул шваброй в лужу эфирного раствора, размазал её в полосу пошире, поморщился, перехватил черенок и начал сызнова, на этот раз с некоторым подобием системы.

Я оставил их и ушёл в подсобку.

Здесь было тихо. Тот уголок покоя, который Феликс, при всём размахе своего бунта, не успел разгромить, потому что основное действие развернулось в приёмной. Медицинские шкафы стояли на месте, полки не пострадали, и даже запас алхимических реагентов оказался цел — Ксюша, надо отдать ей должное, ничего критически важного не разбила.

Пуховик лежал в вольере и поднял голову, когда я подошёл. Фиксаторы на задних лапках мигали зелёным, ровно, стабильно, и сами лапки выглядели лучше, чем утром: мышцы под белой шерстью обрели тонус, суставы сгибались в правильном диапазоне. Барсёнок шевельнул задней левой — медленно, неуверенно, но самостоятельно, без помощи фиксатора.

Прогресс. Маленький, но настоящий.

Я присел рядом с вольером, протянул руку сквозь прутья и почесал Пуховика за ухом. Он ткнулся носом в ладонь, и шерсть была прохладной — нормальная температура для снежного барсёнка, Ядро работало штатно, генерируя характерный для этого вида лёгкий холодок.

«…хорошо… тепло от руки… ещё…»

Я улыбнулся и почесал сильнее.

Искорка спала в тазу. Вода была тёплой, чуть выше дневной нормы, но в пределах допустимого. Оранжевое мерцание под кожей пульсировало ровно, спокойно, шесть вспышек в минуту, здоровый ночной ритм для саламандры.

Она даже не шевельнулась, когда я подошёл, только пузырь поднялся к поверхности воды и лопнул с мягким «плоп», выпустив маленькое облачко тёплого пара с привкусом карамели.

Хорошая девочка. Спи.

Скоро нужно будет думать что с ней дальше делать. Она уже здорова и ей нужен активный образ жизни.

Пухлежуй обнаружился теперь под кушеткой. Лежал на боку, поджав короткие лапки, и тихо гудел. Не тревожно — сыто, умиротворённо, басовитым гулом, от которого вибрировал пол. Я нагнулся, заглянул под кушетку. Пухлежуй открыл один глаз, посмотрел на меня, зевнул — пасть оказалась широкой и совершенно беззубой — и снова закрыл.

Его я осмотрю завтра. Саня наверняка притащил его не просто так — значит, что-то беспокоит. Но зверёк выглядел здоровым: мех густой, гудит ровно, аппетит явно в порядке, если судить по тому, что от кушетки он уже отгрыз кусочек обивки.

Я выпрямился и подошёл к клетке Феликса.

Покрывало висело неподвижно. Из-под него не доносилось ни звука — ни уханья, ни шипения, ни революционных лозунгов. Подозрительно тихо. Совы умеют обижаться — молча, демонстративно, всем своим видом транслируя презрение к окружающей действительности, и Феликс в этом искусстве был чемпионом.

Я приподнял край покрывала.

Янтарный глаз уставился на меня из темноты клетки. Один. Второй был закрыт — то ли от усталости, то ли из принципа, в знак протеста против общения с угнетателями.

Феликс сидел на жёрдочке, нахохленный, с поджатыми лапами, и белое оперение топорщилось, делая его похожим на гневный снежный ком с клювом. Серебристые кончики маховых перьев были растрёпаны после полёта и поимки, и одно из них слегка загнулось — не сломано, нет, но потрепано. Придётся проследить при линьке.

Мы смотрели друг на друга.

— В следующий раз, — скрипучим шёпотом процедил Феликс, — мы устроим настоящий бунт. Мы сожжём ваши учётные карточки. Все до единой.

Голос у него был хриплый от крика, и в нём слышалась та особенная, клокочущая ярость, которая бывает у революционеров после неудавшегося восстания — не остывшая, а притаившаяся, ждущая следующего случая.

— Завтра, — сказал я устало, — я займусь твоим воспитанием, пернатый Троцкий. А сейчас спи.

Янтарный глаз сверкнул. Клюв щёлкнул — коротко, сухо, как выстрел из стартового пистолета.

— Троцкий плохо кончил, — заметил Феликс. — Я предпочитаю ассоциации с Че Геварой.

Я опустил покрывало.

Из приёмной доносились звуки уборки — шорох швабры, бульканье антисептика и приглушённый голос Сани, который жаловался Ксюше на эксплуатацию рабочего класса, чем невольно вторил совиной идеологии.

Я прислонился спиной к стене подсобки и закрыл глаза на минуту.

День, начавшийся с чабреца и конфет для Зинаиды Павловны, закончился спасением барсука в элитном госпитале и поимкой революционной совы в собственной клинике. Нормальный рабочий день фамтеха Покровского. Совершенно нормальный.

Завтра будет новый. С осмотром Пухлежуя, с воспитанием Феликса, с Барсичкой и её котятами, с Машей, которая заберёт Тобика домой, и с Ксюшей, которая наверняка что-нибудь уронит.

Жить можно.

Через полтора часа приёмная выглядела прилично. Не идеально — пятна эфирного раствора въелись в линолеум, и зеленоватый оттенок у плинтуса, вероятно, останется навсегда, как мемориальная табличка в честь Великой Совиной Революции. Но пол блестел, антисептик убил запах, а плафон Саня закрепил на проводе, и тот перестал мигать.

Ксюша стояла у двери, уже в пальто, и мялась. Очки она протёрла, зелёные пятна с лица стёрла салфеткой, но на левой скуле осталось бледное фисташковое пятнышко, которое она не замечала и которое придавало ей вид воина, вернувшегося с поля боя в не совсем понятных обстоятельствах.

— Михаил Алексеевич, простите меня, пожалуйста, — сказала она, и голос дрожал от раскаяния так искренне, что злиться на неё было физически невозможно. — Я больше никого не впущу. Даже если будут показывать визитку. Даже если будет пушистый зверёк с грустными глазами. Даже если…

— Ксюша. Иди домой. Выспись. Завтра приходи в восемь.

Она кивнула, открыла дверь, обернулась, видимо, чтобы извиниться ещё раз, но встретила мой взгляд, передумала и выскочила на улицу. Стеклянная дверь мягко закрылась за ней.

Стало тихо.

Саня стоял в углу, опираясь на швабру, и смотрел в окно, провожая Ксюшу взглядом. Она шла по тротуару быстрым шагом, длинное пальто развевалось, и уличный фонарь выхватывал из темноты её силуэт. Тонкий, суетливый, с характерным