— Но и без этого странностей в этом деле хоть отбавляй. Продажа Лисьей норы, например. А ведь это родовой замок. Причина, мол, продали, потому что там умерла дочь, на мой взгляд, притянута за уши. Родовыми землями просто так не разбрасываются, да еще и в столице. Тем более, что у Клермонов на момент продажи замка подрастал юный наследник.

Я загнул второй палец.

— Возня вокруг лисьего амулета, который подарил мне отец и который, оказывается, является древней семейной реликвией Клермонов.

Дальше пальцы загибать я не стал. Лишь взмахнул рукой.

— И таких странностей воз и маленькая тележка. Вон, к примеру, мой садовник Бенедикт настолько верен герцогине де Клермон, что не побоялся отправиться сюда, считай, к демонам на рога. Исправно строчит послания своей хозяйке.

Бертран лишь кивнул.

— И кстати… — я хмыкнул. — Послания эти довольно безобидные. Бенедикт ничего секретного или крамольного герцогине не передает. Сообщает о моем здоровье, что обо мне люди говорят, чем я питаюсь и так далее.

Я посмотрел на Бертрана.

— Слишком много странностей, старина.

Он сидел неподвижно. Лицо словно каменное. Но энергетика выдала его с головой: короткие, резкие всплески — как у человека, который держит в себе то, что нельзя произносить.

— Вот это что сейчас было? — хмыкнул я.

Бертран моргнул.

— Простите, ваше сиятельство?

— Вот только не надо, — усмехнулся я. — Я не слепой. И не глухой. И ты это знаешь.

Я наклонился вперед.

— Рассказывай. Что ты еще знаешь об этой истории?

Бертран долго смотрел в пол. А потом будто сдался.

— В тот год… — начал он. — До родов… ваш отец… его сиятельство… был не только с мадемуазель Анной.

Он поднял глаза. Я видел, как неприятен ему этот разговор. Старик явно по старой привычке печется о моих нежных чувствах. Макс, насколько я понял по его рассказам, был весьма ранимым мальчиком.

Я лишь негромко хмыкнул. Вот как так получается? Для некоторых я — бастард, выскочка, незаслуженно обласканный сильными мира сего, для других — лидер, ауринг, абсолют, полководец. А для Бертрана я так и остался тем мальчишкой-сиротой, которого ему доверила его мать на смертном одре.

— Ваш отец часто бывал у Клермонов, — сказал Бертран.

Я не перебивал.

— И говорили… — он сглотнул, — Слуги Клермонов шептались, что у него была связь с маркизой Кристиной де Клермон.

Старик запнулся, но быстро продолжил.

— Уже позднее… Когда вы были еще совсем малышом… В Лисью нору один раз наведалась герцогиня де Клермон. Это она подарила вам первые краски и альбом для рисования. В тот день она пробыла не больше часа. Понаблюдала за тем, как вы учитесь рисовать, и покинула замок. Более она не переступала порог Лисьей норы…

Я не сказал ни слова. Просто сидел, глядя на Бертрана, и слушал его сбивчивый рассказ о детстве и юношестве Макса.

Под монотонный бубнеж старика в моей голове всплывали мелочи, на которые я раньше не обращал внимания. Испуганный взгляд герцогини де Клермон во время поединка с Эмилем де Марбо. Слезы радости в глазах Луизы после моей победы и объявления меня маркграфом.

Реакция герцога де Клермона на лисий амулет еще там в Бергонии. Последняя наша с ним встреча в его доме. Странные взгляды, которые Эдуард бросал на меня, когда показывал мне фамильную галерею…

Я медленно выдохнул и перевел взгляд на Бертрана.

— И Кристина де Клермон… — произнес я тихо. — Ты что-то знаешь о том, как она умерла?

Бертран лишь неопределенно пожал плечами.

— Только слухи, ваше сиятельство. Я был тогда при доме Легранов… Я слышал, что в Лисьей норе была беда. Что после смерти маркизы де Клермон… все там стало чужим. И что герцогиня, ее мать, перебралась в другой свой особняк.

Бертран говорил еще что-то, но я слушал его вполуха. Ничего интересного или полезного старик более не сказал.

Когда он закончил, я поблагодарил его и отпустил.

Дверь за Бертраном закрылась, и я снова посмотрел на огонь в камине. По большому счету мне плевать на все эти сплетни, старые интриги и семейные драмы. Но пометку разобраться в этом вопросе я себе поставил.

Сейчас же на повестке дня стоит главная задача: защитить север Бергонии. Вспомнились последние слова Ганса о совете. Мой сенешаль прав. Совет может затянуться на несколько дней.

И это будут несколько сложных и очень напряженных дней для меня и для нас всех. Ведь народ там соберется непростой… От истинных до первородных, от бергонцев до островитян. У каждой группы свои интересы. А также свое видение на предмет решения возникших перед нами проблем.

На бумаге моя армия — одна из самых многочисленных на материке. И это на самом деле так. Но насколько она многочисленна, настолько она неоднородна. Кланы, роды, семьи, стаи… В каждом таком образовании свой лидер, вождь, глава, матриарх и патриарх… И ради общего дела каждого из них придется убедить, что-то ему пообещать или, наоборот, чем-то пригрозить.

— М-да… — произнес я шепотом и помял пальцами виски. — Это будут сложные дни… Как там тебя? Саэллор, кажется… Ну и имечко, кстати. Надеюсь, ты повеселишься от души.

Глава 3

Вестония. Приграничный речной порт.

Капитан Дрютон сидел в портовой забегаловке у стены лицом к двери. Перед ним стояла кружка эля. Он сделал глоток и тут же поставил ее обратно, не разобрав вкуса.

Рука сама потянулась к кожаному кисету на поясе, пальцы привычно пробежались по завязке, потом перешли к сумке, где лежала сложенная опись груза с печатями торгового дома Легранов.

Дрютон ждал проезжую грамоту, бумагу с печатью таможенного пристава, без которой дозорные у выезда с пристани не поднимали цепь. Днем пристав взял его бумаги, выслушал и хмуро сказал: «Жди». Взял и кошель, который Дрютон передал тому под столом. Довольно увесистый. Аппетиты нынче у таможенников высокие.

Дрютон, учитывая кому он служил, мог бы обойтись и без взятки. Бумаги у него были чистые. Описи, печати, отметки — все на месте. Это не первая проверка в порту, которую он проходил. Стряпчие торгового дома Легран не зря ели свой хлеб. Но Дрютон прекрасно знал, как устроен этот мир. Поэтому играл по правилам. Все ради положительного результата.

Но, похоже, правила игры начали стремительно меняться. Процесс выдачи проезжей грамоты затянулся.

За соседним столом два купца ругались шёпотом. Один