Ужинал у Бергена с Райнбабеном, Браун-Штуммом, профессором Натаном из Цюриха и д-ром Шотте. Ранцау назначен статс-секретарем.

Берлин. 21 декабря 1918. Суббота

С утра в министерстве внутренних дел – беседа с Брайтшайдом и Герлахом. Высказал им свое мнение о военной обстановке на востоке: она не представляет угрозы; самое большее – можно опасаться банд. Однако существует экономическая опасность влияния Антанты на Польшу вследствие ее финансовой нужды. Выборы в польский сейм на территории Германской империи нельзя допустить, поскольку этим создается символ, как бы признающий принадлежность этих областей к Польше. Целесообразно ли возбуждение дел о государственной измене против кандидатов и избирателей – вопрос тактики. Герлах показался мне во всём гораздо уступчивее Брайтшайда. Последний затронул также вопрос, которого нам не избежать, – вопрос о разделе Пруссии на несколько союзных государств. Так же думают Надольный и Батоцки. Я обратил внимание Брайтшайда на записку Надольного о «Восточногерманской республике». Брайтшайд попросил меня достать ее для него. Рассказал об этом потом Надольному.

В полдень – погребение жертв путча 6 декабря. Демонстрация, срежиссированная Либкнехтом. Траурная процессия от колонны Победы, где были выставлены гробы и Либкнехт держал речь. Я встретил процессию на Потсдамской площади. Гробы по два на обычных тележках, покрытые красными венками и лентами, везли пивные извозчики в рабочей одежде, в круглых уличных шляпах на толстых головах. Позади – сначала матросы с красными знаменами, затем несколько тысяч мужчин и женщин, в хорошем порядке, с многочисленными красными флагами и плакатами на шестах, и они, словно маковые цветы на длинных стеблях, колыхались взад и вперед над необозримой черно-серой процессией. Всё в целом не слишком ужасающе или торжественно, но сурово-живописно в лучах декабрьского солнца.

Меня посетил Оскар Фрид. Он приехал с Украины, где дирижировал. Рассказывал о разложении наших войск и об опасности, которой они подвергаются из-за украинской гражданской войны, склоняющейся в пользу Петлюры. Антанта ничего не предпринимает и, вероятно, побоится вмешаться. Фрид был у самого Петлюры в штабе; на обратном пути в Германию попадал в разные стычки и перестрелки.

После полудня на заседании прусского государственного министерства отчитался о Польше. Большинство министров – Розенфельд, Гирш, Браун и т. д. – евреи. Зюдекюм с его белокурой, аристократической головой посла – единственный представитель ancien régime[284], а также, насколько я слышал, единственный, кто использует обращение «господин». Обычно министры в прениях обращаются «товарищ». В безвкусно декорированном, в стиле барокко Вильгельма II, зале заседаний с четырьмя дурными парадными бюстами Гогенцоллернов по углам социал-демократическая фраза выглядит даже менее неэстетично, чем вежливая. Важным с практической точки зрения было то, что я констатировал военную слабость поляков. Я определил их наличные войска максимум в 100 000 человек, а с Халлером – от 160 000 до, в крайнем случае, 200 000. Министр юстиции Розенфельд высказал мнение, что существующие законы не дают возможности противодействовать выборам, назначенным польским правительством на территории рейха. Поэтому решено внести имперскому руководству предложение о новом законе, а кроме того – умеренно усилить охрану границы, чтобы освободить немцев в пограничных областях от террора со стороны поляков. Прения проходили под знаком осознания нашего бессилия. В целом это высокое собрание больше напоминало городскую управу; неряшливо и вяло.

В министерстве, когда я вернулся, Майер доложил мне, что случилось то, чего мы опасались: наши войска на Украине прорвались и, вероятно, будут возвращаться через Польшу самовольно. Повод: люди Петлюры в нарушение договора перекрыли им железнодорожную линию Голобы – Ковель. Поэтому они взбесились и пошли своим ходом. Различные радиодепеши, в том числе польскому правительству, должны быть отправлены еще сегодня вечером. Опасность состоит в том, что из-за этого будет прекращено перемирие. Поляки, во всяком случае, истолкуют прорыв войск как результат сговора и как возмездие за мое изгнание.

Берлин. 22 декабря 1918. Воскресенье

Навестил Пауля Кассирера, который прибыл из Швейцарии, где он вместе с Шикеле устанавливал связи с французскими социалистами. Он говорит, что Грумбах[285] теперь полностью на нашей стороне – из-за отвращения к французскому империализму – и обрабатывает [L’]Humanité в нашем духе. Также у них теперь полностью в распоряжении агентство Neue Korrespondenz, и через него они могут передавать информацию в прессу Нортклиффа[286]. Здесь он общался с большевиками («Спартаком») и изложил их программу: они не желают мира с империями Антанты, напротив – войну до победного конца; пусть при этом немецкие буржуа подыхают с голоду. Они хотят заставить Антанту оставаться мобилизованной, чтобы и у них вспыхнула революция. Нынешнюю немецкую революцию Кассирер характеризует не иначе как крупную махинацию. Ничего, по сути, не изменилось; лишь кое-где подсунули родственников. В будущем «Спартак» представляет опасность. У социал-демократов, конечно, будет подавляющее большинство в Национальном собрании; но обстановка складывается в пользу спартакистов и будет мешать спокойной работе большинства. – Когда я в час дня вышел из министерства, по Унтер-ден-Линден снова, как на днях, маршировала возвращающаяся с фронта дивизия – в касках, украшенных цветами; но на углу Вильгельмштрассе ее ожидала толпа искалеченных на войне, которые поднимали костыли и несли плакаты: «Нет милости, только правосудие» и «Мы требуем выдачи виновных, которые ввергли нас в нищету и нужду». Длинная вереница этих несчастных, явно направляемая Либкнехтом, двигалась навстречу вступающей дивизии в виде демонстрации, теснила ее, останавливала, вклинивалась в ее ряды. Это было тягостное зрелище, которое явно произвело на возвращающихся глубокое впечатление. Все лица были серьезны, настроение подавленное, публика раздражена, но молчалива. Завтракал в «Адлоне» с Руди Шрёдером, которого не видел с начала войны. После обеда он продекламировал мне три стихотворения, посвященные Гофмансталю[287]. Жизненные планы Шрёдера разрушены революцией.

Берлин. 23 декабря 1918. Понедельник

Утром у меня в управлении был Л. Штейн, сообщивший, что Генрих Каролат уступает мне место в Губене для Национального собрания. – Георг Бернгард в своей, впрочем, превосходной передовой статье намекает на мои шансы получить пост статс-секретаря[288].

Это в будущем может доставить мне неприятности из-за честолюбивого и мнительного характера Ранцау. – Завтракал у Хиллера с Хётцчем из Kreuzzeitung и генеральным консулом Хейнце из Лемберга. Хейнце рассказывал о своих злоключениях при взятии города поляками, немного слишком настойчиво и с претензией на эффект. Хётцч делал заметки о партийных отношениях в Польше для передовой статьи. Главную вину за наш разгром он возлагает на Людендорфа, особенно из-за окружения, которое тот себе выбрал: Бартенверфер, Бауэр, Николаи. Эти трое и впрямь были могильщиками Германии. Затем заседание нашего Комитета по иностранной политике: Приттвиц, Рёдигер, Шотт и т. д. Я поднял вопрос, может ли у нас сейчас быть какая-либо внешняя политика и какая именно? И какими методами следует проводить новую политику, поскольку прежние методы, соответствовавшие старой силовой политике, также