оказались непригодными? Когда около пяти часов я вместе с Рёдигером шел из Немецкого общества в управление, мы заметили у входа стычку между вооруженными матросами и какими-то людьми, которые хотели выйти из здания. Мы не обратили внимания и вошли. Сразу после этого начали распространяться слухи, что управление оцеплено матросами, никто не может ни войти, ни выйти. Причина была неясна. Бюше прошел через соединительную дверь на втором этаже в имперское управление внутренних дел, чтобы попросить помощи. Я выправил свой доклад о польской политике и около половины седьмого также ушел через имперское управление внутренних дел, вверх по Унтер-ден-Линден на Фридрихштрассе, в баню «Адмирал». На Унтер-ден-Линден и на Фридрихштрассе всё было как обычно, никакого беспорядка или волнений, хотя всего за несколько минут до этого, как я узнал позже, вероятно, была перестрелка. Вечером около десяти стали говорить, что где-то снова произошла стрельба; вроде бы 20 убитых. Одни говорили – у Потсдамского вокзала, другие – на Александерплац. Я поехал на Александерплац посмотреть, что случилось, и там получил верные сведения: стреляли возле дворца. У манежа стояли группы матросов, которые рассказывали, что их товарищи вышли к комендатуре требовать жалованья и внезапно по ним открыли огонь из университета, двое убиты; после этого арестовали городского коменданта Вельса и доставили в манеж. Это было около восьми. Когда я спустился по Унтер-ден-Линден к университету, в темноте выдвигался полк в касках. Высокие, статные парни, в которых я лишь спустя некоторое время признал Третий гвардейский уланский, мой полк. Несколько молодых офицеров (Шиммельман, Кригсхайм) рассказали, что Эберт вызвал их сюда и только что обратился с речью. Тем временем полуоборванные солдаты с улицы и штатские теснились к ребятам и уговаривали их: наши молчали, не отвечая. Через несколько минут поступила команда, и часть стройно скрылась в университете. В последний раз я видел свой полк в августе 1914 года под Намюром. Печальная встреча в эту сумбурную, полную опасностей ночь революции на грани гражданской войны и распада. – На углу [Унтер-ден-]Линден и Фридрихштрассе стояли небольшие группы людей и спорили. Штатские, солдаты, несколько матросов. Настроение в целом, даже среди солдат, было против матросов: «Пускай убираются, они уже достаточно долго пробыли в Берлине». В конце концов несколько матросов арестовали штатского, который их оскорблял. Всё прошло очень спокойно, почти робко. Я еще раз прошел до дворца кронпринца. Там лейтенант спорил с пожилым боцманом. Боцман говорил, что Вельса они не отпустят: «Исключено, после того как по его приказу пали товарищи». Лейтенант всё повторял в ответ: Эберт просил Вельса о помощи, потому что матросы заблокировали имперское руководство. Боцман и слышать об этом не хотел, говоря лишь о требованиях выплаты жалованья; матросы выдвинули эти требования перед комендатурой, и тогда по ним открыли огонь. Лишь из этого разговора мне стали ясны события дня. Не только мы в Иностранном отделе были заблокированы матросами, но и имперское руководство в рейхсканцелярии, а также другие ведомства. После этого Эберт запросил военной помощи; матросов под предлогом демонстрации с требованием жалованья какие-то закулисные интриганы заманили к комендатуре, кто-то – Вельс или командир части в университете – видимо, решил, что комендатуру штурмуют, и, недолго думая, отдал приказ стрелять. Теперь же из-за этой перестрелки, пролитой крови и ввода потсдамских войск ситуация созрела для крупного решения. Если у правительства хватит энергии, оно использует ее, чтобы вывести совершенно распропагандированную дивизию матросов из Берлина; если потребуется – силой. Подавляющие настроения среди солдат и гражданского населения Берлина враждебны по отношению к матросам, так как их считают зачинщиками беспорядков. Однако радикальными они стали лишь после раскрытия комедии, которую разыграл с ними Меттерних. Она-то и создала питательную почву для пропаганды «Спартака» среди них. – Каждый день на улицах Берлина происходит что-то новое; но империя в это время катится к черту.

Берлин. 24 декабря 1918. Вторник

Рождественский сочельник начался сегодня рано утром артиллерийской перестрелкой у дворца. Правительственные войска пытались выбить матросов из дворца и манежа. – Около одиннадцати добрался до министерства, где ликовал Майер: мол, теперь правительство наконец действует всерьез; следовало бы поставить к стенке несколько десятков матросов. Он мягко упрекнул меня за то, что я не разделяю эти контрреволюционные настроения. Около двенадцати я пошел вверх по [Унтен-ден-]Линден; улица у Фридрихштрассе перекрыта республиканской стражей. Однако можно было обойти заграждение по Миттель- и Шарлоттенштрассе. Перед университетом собралось довольно много людей, наблюдавших через решетку за солдатами в палисаднике. В остальном всё было спокойно. Но уже отсюда были видны большие светлые пятна на стенах дворца – следы артиллерийского обстрела. В Люстгартене[289], никем не сдерживаемая, колыхалась огромная людская толпа. Большой портал, выходящий в Люстгартен, совершенно разбит; обломки одной из колонн лежат на земле; железные створки ворот стоят исковерканные, с дырами. Балкон, с которого кайзер 4 августа 1914 года произнес речь[290], висит ободранный. Окна на фасаде пусты и темны, без стекол, с покосившимися переплетами и иззубренными, иссеченными подоконниками. Больше всех пострадали прекрасные барочные кариатиды под балконом; у одной отбита рука, достойная Микеланджело, выразительные головы склонены, кажется, еще патетичнее, чем прежде. Матросы стоят на страже перед готовым к бою порталом. Пока что перерыв. Примерно так же выглядит и Дворцовая площадь. И здесь матросы с пулеметами в окнах фасада, превращенного в руины. Вся площадь черна от людей. Все чего-то ждут: перестрелки, народной речи, Либкнехта – неизвестно; все ждут и не боятся. У тысяч любопытство сильнее страха. В то же время эти зеваки – лучшая защита для мятежных матросов. Пока они не рассеяны и не оттеснены, правительственные войска не могут возобновить атаку. Внезапно со стороны Брайтештрассе сквозь толпу пробирается пулеметный расчет правительственных войск, тут же окруженный ревущими, ругающимися людьми. Значит, многие здесь, у дворца, – за Либкнехта. Унтер-офицер с черно-красно-золотой повязкой взбирается на передок и произносит речь, которую слышно по всей площади. Идут переговоры, не надо, мол, убивать друг друга, мы же братья. Это действует; то есть, возможно, прежде всего действует его громкий спокойный голос. Пулемет пропускают, и он уезжает. В толпе повсюду агитаторы «Спартака» проводят маленькие митинги; им возражают, но их слушают. Рослый фанатик на углу Дворцового моста, яростно сверкая глазами, исступленно кричит на господина, пытающегося его вразумить: надо видеть дела, а не всё время одни слова. Правительство уже наговорилось, пора наконец взяться за социализм по-настоящему, а то долго ждать не станут. Другой, старый обтрепанный человек без воротничка вроде бродяги, проповедует благоразумие: «Только без крайностей, немного благоразумия с обеих сторон, и тогда уж как-нибудь договоримся». У каждого оратора своя аудитория. Эти