маленькие сходки, где спорят то фанатично, то тихо, напомнили мне Гайд-парк в воскресенье вечером. – В половине второго завтракал у Хиллера с Генрихом Каролатом и Штейном. Вчера, при выдвижении кандидатов в Национальное собрание, Каролат был так плохо принят уполномоченными демократической партии, что не посмел назвать мое имя. Это были, видите ли, самые ограниченные тупицы, которые требовали исключительно народных учителей и мелких землевладельцев, «мужей, что сами идут за плугом», или истеричных женщин. Никого, мол, он там не знал. За свои 38 лет парламентской практики он с таким еще не сталкивался. Да, для принцев, графов и людей культуры наступают тяжелые времена! Я попытался его утешить. Материальные интересы, сколь бы грубыми они ни казались, всегда представляют собой лишь оболочку для неких идеалов. Он, со своим исключительно гётевским идеализмом, понять этого не мог. Правда в том, что представительство духовных интересов в парламенте должно быть как-то обеспечено. Один путь – тот, что избрала церковь. Возможно, есть и другие. – После завтрака вернулся к дворцу. Повсюду в это время, около четырех часов, собирались небольшие кучки людей, чтобы послушать объявление о соглашении между матросами и правительством. По существу, матросы, очевидно, одержали победу: Вельс смещен, матросы остаются, правда не во дворце, но всё же в Берлине; кроме того, они будут включены в республиканскую солдатскую стражу, а верные правительству войска Леквиса немедленно выведены из Берлина. Матросы берут на себя лишь бумажное обязательство больше не участвовать в акциях против правительства (но могут нейтрально наблюдать, как другие это правительство свергают). До майеровского «к стенке поставить» нам далеко. – Пока происходили эти кровавые события, рождественские базары беспечно продолжали работу: на Фридрихштрассе играли шарманки, уличные торговцы предлагали салюты, пряники и мишуру; ювелирные магазины на Унтер-ден-Линден беззаботно открыты, их витрины ярко горят и сверкают; на Лейпцигерштрассе, у Вертхайма, Кайзера[291] и т. д., толпится обычная рождественская публика: несомненно, в тысячах домов горят елки и дети играют вокруг с подарками от папы, мамы и доброй тети. А рядом, в манеже, лежат мертвые, и в рождественскую ночь свежие раны дворца и германского государства зияют неприкрыто.

Берлин. 25 декабря 1918. Среда

Все газеты, даже Vorwärts, констатируют сегодня утром, что правительство капитулировало. Лучше бы уж оно вовсе не начинало стрелять. – Весь день на Дворцовой площади, в Люстгартене, на Фридрихштрассе, Унтер-ден-Линден – куда бы я ни попадал, повсюду стояли небольшие группы людей и спорили. Чаще всего – вокруг кого-нибудь, кто излагал взгляды «Спартака», встречались и женщины, явно наемные агитаторы, подстрекающие народ, довольно бессодержательно и бездоказательно: правительство, мол, в сговоре с офицерами и капиталистами, ничего не делает для осуществления государства будущего, стреляет в истинных революционеров. Жалко и поверхностно. Но обстановка таким образом всё же нагнетается. Эта упорная революционизация берлинских бездельников и безработных на улицах, в маленьких группах принесет плоды. Эти серые группы случайных прохожих, которые на минуту останавливаются и что-то слышат, – питательный бульон, в котором взращивается какая-то будущая ужасная народная судьба. А над всем этим сегодня гремели с собора рождественские колокола, и на Фридрихштрассе, превратившейся в аллею шарманок, поочередно звучали мотивы Королевы чардаша и Девушки из Шварцвальда[292]. – Днем снова прошла большая демонстрация «Спартака» от Аллеи Победы до дворца, где они братались с победившей Народной матросской дивизией. После этого толпа двинулась к редакции Vorwärts, заняла ее и напечатала листовки с заголовком «Красный Vorwärts», в которых возвещалось: «Сегодня, 25 декабря 1918 года, Vorwärts был захвачен нами, революционными рабочими, по праву, рожденному Революцией 9 ноября… Да здравствует революционная матросская дивизия, революционный пролетариат, международная социалистическая мировая революция. Долой правительство Эберта – Шейдемана! Вся власть рабочим и солдатским советам! Вооружение рабочих! Разоружение буржуазии и ее приспешников! Подписано: Революционные старосты и уполномоченные крупных предприятий Большого Берлина». Всё это – на красной бумаге. Некоторые другие листовки на белой бумаге сообщают нечто похожее. Двое охранников из полиции принесли их мне вечером в бар, где танцевали и где я, к удивлению, встретил и Теодора Дойблера. Оба (старые солдаты) рассказывали, как они вернули Vorwärts законной редакции. Правда, тот, что моложе, был, похоже, не очень тверд в отношении к «Спартаку» и гордился тем, что говорил с Либкнехтом. Другой считал, что если так будет продолжаться, то скоро мы в Берлине увидим «томми»[293].

Берлин. 26 декабря 1918. Четверг

Завтракал у Георга Бернгарда. Он, как и я, придерживался мнения, что позавчерашняя капитуляция безнадежно скомпрометировала правительство и что максимум через две недели мы получим большевизм, если не случится еще чего-то непредвиденного. Vorwärts сегодня снова занят спартакистами. Сейчас (после полудня) ведутся переговоры с оккупантами, чтобы они ушли. Какой-либо силы, способной вышвырнуть их, похоже, не существует. Бернгард очень подавлен. – Затем у Л. Штейна, который также считает правительство обреченным. Он утверждает, что Эберт, возможно, уйдет в отставку уже сегодня. После полудня должно состояться важное тайное заседание «независимых». Правительство совершенно растеряно; прежде всего, неизвестно, остались ли еще какие-либо надежные войска. Что придет на смену этому правительству, невозможно предугадать. Вероятнее всего, сначала Либкнехт и нечто вроде террора. – Дома меня ждало телефонное сообщение от Ф[ритца] Г[узека] о том, что сегодня вечером в 11 часов у дворца, «очень вероятно, состоятся мощные демонстрации». – В рейхсканцелярии, куда я пошел предупредить Бааке, застал лишь его секретаря Бёме, которому и поручил передать мое сообщение. Бёме сказал, что они ожидают «чего-то» с минуты на минуту. В управлении говорил с Буше и рекомендовал повысить боевую готовность. Он утверждает, что пехота при министерстве надежна. В 9 часов – заседание нашего политического общества; Рицлер сделал доклад о положении. Он сказал, что, по его сведениям, уже сегодня на собраниях «Спартака» Ледeбур и Либкнехт были избраны народными уполномоченными; Либкнехт будет провозглашен главой правительства ночью или завтра. Нынешнее правительство располагает в Берлине, в общем и целом, от силы сотней надежных солдат. Эберт до сих пор еще не решил, что предпринять. Рицлер высказал мнение: единственное, что может помочь, – перенос столицы (бегство). Рюкер из моего полка, случайно присутствовавший, сообщил, что полк так раздосадован неудачей на днях, что на новую попытку не пойдет; люди считают, что ими воспользовались. В ходе дебатов было много пустых разговоров и мрачных картин, но ничего практического. В сущности, все уже смирились с надвигающейся судьбой. Настроение было такое, словно нас всех арестуют сегодня же ночью или завтра и мы будем беспомощны. Между тем Хаас доложил о своих впечатлениях из Трира и Спа, от Комиссии по перемирию: ледяные и алчные французы, дружелюбные и почти благосклонные к немцам американцы. Около десяти мы с Рицлером, Траутманом и Кампхёвенером отправились к дворцу, чтобы присутствовать при провозглашении Либкнехта. Это был самый тихий и безлюдный вечер