у Шептицкого. Я взял с собой Майера, Риттера, Рабиена, ефрейтора Мюллера, его спутника, капитана Кнакфуса и майора Шмидта от Etra IV[277]. Поляки прислали Шептицкого, Йодко, Гурку, неприятного железнодорожного чиновника и некоторых других. Я принес с собой предварительное соглашение. Соглашение по основным пунктам относительно Буга и Литвы было быстро достигнуто, детальная работа передана комиссии, в которую я делегировал Майера. Так решалась судьба обширных, многолюдных территорий, тысяч жизней. За несколько часов было совершено то, на что иной раз требуется большая война; или, вернее, для этих территорий был подведен итог войны. Без внутреннего участия. Йодко приватно подобрался ко мне; говорил и сидел со мной подчеркнуто по-дружески. По просьбе Йодко решено провести еще одно заседание сегодня же, чтобы по возможности парафировать. Речь идет о трех договорах – о Буге, Литве и железных дорогах – и одном дополнительном соглашении, содержащем исполнительные постановления. Вторая встреча вечером в девять на Медовой. В конце концов Йодко, при принципиальном согласии, заявил, что договоры нуждаются в дополнительной проверке; мы условились встретиться еще раз завтра. Неневский, заместитель начальника Генштаба, сказал мне, что он не сомневается в благополучном разрешении нынешних трудностей.

Вечерние газеты производят впечатление, что с падением Филиповича между нами и правительством Пилсудского установился единый фронт. Мы обрели партию поддержки, потому что правительство теперь стоит и падает вместе со мной.

В миссии вместе с Майером составили текст договоров о Литве и Бугском районе, затем около девяти – новая конференция на Медовой с Йодко, Гуркой и др. Йодко отказался от немедленного парафирования, поскольку ему необходимо проверить детали. В связи с этим наметилась следующая встреча на завтра.

Ужинал в винном погребке Мюллера с Шёлером, Майером, Рабиеном и фельдъегерем, обер-лейтенантом Шустером. Польские офицеры за соседним столом вели себя угрожающе и насмешливо.

Варшава. 15 декабря 1918. Воскресенье

Сегодня отношения окончательно разорваны. Утром в 10 часов ко мне явились Бадер и Моравский и вручили мне на этот раз подписанный Василевским документ, согласно которому с опорой на множество более или менее надуманных причин разрываются, точнее говоря, «прерываются» отношения и меня просят immédiatement отбыть с миссией. Бадер сказал, что это решение вызвано полученными ими сведениями «с запада» (должно быть, имеется в виду Познань) и отсутствием результата на вчерашних переговорах. Я энергично запротестовал против второго основания, так как полное согласие было достигнуто и Йодко вечером, при откладывании подписания, не указал ни единого пункта, к которому у него оставались бы существенные возражения. Йодко мотивировал отсрочку исключительно желанием еще раз проверить формулировки договоров. На это Бадеру нечего было возразить. В действительности же, конечно, последовало энергичное давление со стороны Антанты, которая не пожелала мириться с отстранением Филиповича и в качестве искупления потребовала немедленного удаления миссии. Одновременно с уведомлением о разрыве мне вручили два документа, в которых в крайне возбужденном и высокомерном тоне протестуется против якобы имевших место злодеяний наших войск в Бугском районе; очевидно, состряпанные для будущей Белой книги. В этом разрыве нет нашей вины; мы перенесли здесь, в Варшаве, неслыханное, ни разу не отказываясь от уступчивости и попыток к примирению. К тому же я постоянно оказывал на Обер-Ост и правительство максимальное давление, чтобы они шли навстречу полякам. Пилсудский и польское правительство, очевидно, не хотели разрыва. Но национал-демократы, поддержанные Францией, вынудили его. Франция и здесь проявляет себя ненасытной в мстительности и честолюбии; ее демоническая ненависть, кажется, ничуть не умерилась после нашего поражения. И впредь она будет бороться против нас и ненавидеть, пока либо не погибнет она, либо не погибнем мы.

После полудня экстренные выпуски газет сообщают о разрыве, или «прерывании», отношений с Германией. Публика раскупает их довольно оживленно. Гюльпен, которого я послал к Пилсудскому по поводу освобождения арестованных комиссаров полиции, докладывает: тот был очень дружелюбен, но сказал, что только теперь он впервые может снова свободно вздохнуть; до этого его теснили и справа, и слева. Весь день приходили немцы, получавшие удостоверения на отъезд с миссией.

В 5 часов меня посетил швейцарский консул Веттлер, которому я хочу поручить защиту германских интересов. Он принял эту задачу временно и сказал, что при изменившихся обстоятельствах должен отправить запрос своему правительству, прежде чем принять ее окончательно. Потом я поехал к Корфу, жена которого, полька, была холодна и через минуту вышла из комнаты. Сам Корф остается в Варшаве, не веря в опасность или беспорядки.

Затем ужинал в «Европейском» в просторном зале, где в соседнем зале одновременно проходил большой раут польских офицеров и дам; музыка, молодость, воодушевление, настроение как на маневрах.

В 10 часов ко мне явился сопровождающий офицер, молодой польский лейтенант, лейтенант Беднарж, который едет с нами до границы, и сразу вслед за ним – второй офицер. Затем – офицер с легковым и грузовым автомобилями. У дверей патрулировала милиция. Вокзал занят войсками. Гюльпен получил от друга-легионера предупреждение: «Опасаются покушения со стороны какого-нибудь сумасшедшего». Беднарж быстро провел нас через толпу, которая проявляла любопытство, но была спокойна. На платформе стоял наготове специальный поезд с моим салон-вагоном, пассажирским и багажным вагонами. Мы берем с собой около 60 человек; большинство немцев осталось в Варшаве.

В половине двенадцатого явился представитель министерства иностранных дел и передал мне прощальный привет от министра. Против Филиповича, говорят, возбуждено дисциплинарное производство. На платформе около часа продолжалась суматоха с багажом, персоналом, патрулирующими солдатами. Значительная часть документов из-за невозможности сегодня достать ящики отправляется неупакованной; целые ящики швыряют в багажный вагон. В остальном принятые поляками меры были образцовыми.

В 12 часов мы выехали со станции. Двух польских лейтенантов, один из которых, Беднарж, хорошо говорит по-немецки и был моим боевым товарищем по Стыри (легионер с 17 лет, сейчас ему 21, четвертый год на войне), я пригласил в свой салон. В самом дружелюбном настроении сидели они с нами за нашим столом. Ничто, даже вероятность того, что завтра мы можем стать врагами, не омрачало чувств.

Около половины второго поезд остановился, и было объявлено, что мы возвращаемся в Варшаву; линия на Александрово не свободна, нам придется ехать через Млаву и Восточную Пруссию. В 2 часа мы снова были на привокзальной площади Варшавы и медленно объехали город, чтобы выйти на другую линию.

Млава. 16 декабря 1918. Понедельник

Утром в половине восьмого Бискупек разбудил меня в Млаве. Майер доложил, что железнодорожный путь у границы разобран на несколько сот метров, салон-вагон не может проехать. Очевидно, поляки привезли нас сюда, чтобы задержать салон-вагон. Я отправил майора Шмидта из Etra IV, который едет с нами, и велел потребовать восстановления пути; буду ждать, сколько потребуется. В крайнем случае мы предоставим путевых рабочих из Пруссии.

Около десяти часов объявили,