по вопросам Бугского этапа и Литвы, отчасти чтобы иметь возможность беспрепятственно говорить с правительством в Берлине. Сообщил об этом намерении, а также о запрете на шифровку сегодня вечером в Берлин открытой телеграммой.

Варшава. 11 декабря 1918. Среда

Вместо себя послал в Ковно Майера; понял, что было бы рискованно покидать Варшаву в нынешней критической обстановке. Вручил Майеру доклад для ведомства и подробные письменные инструкции для переговоров с Гофманом.

Штраль в Министерстве иностранных дел был встречен Моравским и Рачинским холодно. Очевидно, дана установка; блеф это или страх, страх перед Антантой? Вероятно, и то и другое.

Во всяком случае я стараюсь предотвратить разрыв или отсрочить его, так как опасности, которые он повлечет, громадны, но с каждым днем, по мере нашего приближения к миру, они уменьшаются. Кроме того, на мирной конференции для меня предпочтительнее Пилсудский, чем находящийся в тесной связи с французами, пользующийся их безоговорочным доверием Дмовский.

Курьер привез нам известие о дурацкой мальчишеской выходке Матушки и Райнбабена. Все здесь единодушно осуждают ее как безрассудную и преступную.

Варшава. 12 декабря 1918. Четверг

Начальник отдела печати д-р Рот явился утром с сообщением, что д-р Готтлиб, имеющий тесные связи с польским министерством, рассказал ему: правительство намерено разорвать с нами отношения. То же самое Равицкий слышал от родственников. Ситуация такова, что польское правительство боится и нас, и Антанты; но начинает бояться Антанты больше, чем нас. Положение изменилось бы лишь в том случае, если бы у Пилсудского была сильная армия, способная защищать нейтралитет Польши подобно тому, как Вилле защищает нейтралитет Швейцарии. Задача состоит в том, чтобы внушить польскому правительству либо больше страха перед нами, либо больше храбрости – до тех пор, пока Пилсудский не создаст армию; то есть, по существу, выгадать время путем лавирования. Вопрос также в том, насколько велик интерес Антанты к вводу войск в Польшу; существует ли он вообще или же внушен полякам национал-демократами, которые любой ценой желают союза с Антантой. Возможно, Франция хочет возобновить войну через Польшу. Остальная Антанта, вероятно, менее твердо стоит за Польшу. На это указывает позиция Грабского, которая не свидетельствует о твердой и единой поддержке. Каждый день, укрепляющий внутренний порядок и армию Польши, укрепляет и сопротивляемость нынешнего правительства, которое само, несомненно, хотело бы избежать разрыва. Поэтому я считаю правильной политику лавирования и выигрыша времени – поскольку разрыв не навязывается нам со стороны Польши, – даже если при этом придется принести определенные жертвы; так как Польша, находящаяся в союзе с Антантой, управляемая и представляемая Национальным комитетом и национал-демократами, была бы на мирном конгрессе, несомненно, сильнее по отношению к нам, чем нынешняя, пилсудская, не пользующаяся полным доверием Антанты. Впрочем, постоянным интересам Польши также лучше всего служили бы добрые отношения с нами, не отягощенные с самого начала маниакальными аннексиями.

Утром меня посетил польский офицер связи при Обер-Осте ротмистр Гурка, чтобы представить своего преемника в Генштабе – капитана Старжевского. Оба были непринужденны и любезны; и Гурка, ожидающий возвращения Майера и затем отъезжающий в Ковно, выразил надежду, что мы придем к удовлетворительному для всех завершению переговоров. Сразу после этого поступили распоряжения комендатуры, предоставляющие мне в качестве жилья Уяздовскую, 15, бывший дом Штайнмайстера, а под бюро – Иванья, 6. Уяздовская, 15, по словам Штраля, – «княжеская».

В полдень Dziennik Powszechny[272] помещает передовицу «Красные игрища» [273] против меня, обвиняя в злоупотреблении шифротелеграммами и требуя удаления из Варшавы. Мое присутствие служит свидетельством того, что нынешний кабинет рассматривает Польшу как всё еще нейтральную[274]. «Между нами и Германией может существовать перемирие (трусливые псы; по-настоящему стрелять они не хотят!) <…>, но дипломатические нежности в отношении Берлина должны прекратиться и уступить место ясной декларации союза с Антантой (спекулянты военными прибылями на страховке)». После полудня и вечером национал-демократы обрушивают на меня всю свою прессу. Одна только Liberum Veto помещает три статьи.

Вечером у Корфа вместе с Б., бывшим высокопоставленным чиновником русского министерства иностранных дел, уроженцем Варшавы, имеющим здесь хорошие связи. Он рассказывает, что у Пулавского, назначенного нами ранее коронным маршалом, состоялось собрание, на котором Грабский требовал моего немедленного удаления; причем так, чтобы Польша в форме ультиматума потребовала от Германии срочной очистки Верхней Силезии, Познани и Западной Пруссии с Данцигом. В случае моего отрицательного ответа мне должны были бы вручить бумаги. Однако Пилсудский якобы отказался, указав, что у польской армии нет сапог, нет боеприпасов, нет обучения; в таком состоянии она не может вести войну против Германии. Нынешняя кампания в прессе, как говорит Б., – остаток усилий Грабского, организованных им и щедро финансируемых двумя находящимися здесь американцами – Дэниелом У. Стриклендом (корреспондентом Saturday Evening Post) и Чарльзом Б. Шерманом из Нью-Йорка. Б. полагал (мне это кажется не очень вероятным), что возможно даже покушение на меня, поскольку любой ценой нужно добиться разрыва с Германией. Против Пилсудского две недели назад готовился заговор среди офицеров корпуса Мусницкого, но он был раскрыт; его хотели арестовать и расстрелять. Б. говорит: главный довод Грабского в том, что Польша среди соседних государств, затронутых социализмом, – Германии, Украины, России – должна стать единственной надежной для капиталистов Америки и Англии, для чего следует вышвырнуть вон социалистическое правительство и меня, поставить у руля национал-демократов и заключить союз с Антантой. Тогда Антанта подарит ей Верхнюю Силезию, Восточную Галицию с нефтяными залежами, Литву, Данциг и предоставит неисчислимые капиталы. Так и только так Польша может стать великой державой.

Б., бывший пять недель назад в Петербурге, говорит, что сотни трупов умерших от голода и холода валяются на улицах непогребенными; никто о них не заботится. Он дает очень любопытное описание Распутина, которого знал лично. Тот был совершенно простым, честным крестьянином и уже двенадцать лет служил при дворе в качестве лампадника, зажигавшего лампады перед святыми иконами. В этом качестве он, бывало, и по ночам заходил в комнаты юных великих княжон, чтобы зажечь лампады; но ничего особенного при этом не происходило. Вначале Распутин был вполне честен и благопристоен. Затем двор его постепенно развратил. Дамы, заметив его влияние, попросту лезли к нему в штаны. Так он в конце концов и стал бражником и развратником. У императрицы никогда не было с ним интимных связей, она лишь показывалась с ним, чтобы доказать, что она – правоверная русская. Отсюда и пошли сплетни. Царь смотрел на него как на «глас сырой земли». К чему Дума, если Распутин передавал ему голос народа непосредственно? Так постепенно он приобрел огромное количество влияния и нажил столько же зависти и вражды. Во время войны он всегда был против войны. Это усилило ненависть к нему со стороны Англии и партии великих князей.