И сегодня никаких указаний и никакого фельдъегеря. Словно в Берлине о нас забыли.

У нас теперь в доме на Уяздовской – взвод пехоты и два пулемета. Часовой стоит на улице перед дверью. Итак, Пилсудский сдержал слово. Кроме того, нам предоставили новые помещения для посольства.

На сегодня объявлены различные собрания национал-демократического толка. Одно из них – вечером в десять на Саксонской площади, и оно, несомненно, выльется в беспорядки.

Хозяйка на Бодуэна, 4, куда я вчера переехал, явилась днем ко мне, очень вежливая, но крайне испуганная, и дала понять, что была бы рада, если бы я покинул дом. Меня ищет городской сброд; неизвестно, что может произойти. В конце концов она вернула мои документы, поскольку не рискует зарегистрировать меня в полиции.

Вечером – прощальный обед в Третьем крепостном лазарете, который завтра санитарным поездом со всеми больными и ранеными отбывает в Германию. Это было наше последнее регулярное формирование в Польше. Так завершается оккупация этой страны, в которую мы в 1914-м вступали столь надменно и самонадеянно. Теперь я должен радоваться, что эти последние бедняги, которым здесь уже стало небезопасно, выбираются целыми и невредимыми. Начальник, главный военврач Хениш из Штеттина, оказался пангерманистом; его речи в печальных обстоятельствах этого прощального ужина производили впечатление одновременно безобидное и досадное.

Когда я уезжал после одиннадцати, к Бельведеру двигалась большая толпа, скандируя в унисон «Пшезд!» («Вон!»). Впечатление от этой темной неистовой массы в ночи было жутким.

Около часу ночи я пошел на Уяздовскую проверить, всё ли в порядке. Караул доложил, что толпа прошла мимо, не останавливаясь у нашего дома.

Варшава. 2 декабря 1918. Понедельник

Наконец-то сегодня через фельдъегеря получил указания из Берлина. Верховное главнокомандование согласно на эвакуацию Бугского этапа к западу от Буга с оставлением плацдарма у Брест-Литовска, а также на ввод польских войск в некоторые районы восточных территорий до нашего ухода оттуда, чтобы воспрепятствовать продвижению большевиков. Впрочем, похоже, это далось не без борьбы, так как согласие Верховного командования от 27-го числа, а 26-го Обер-Ост в прибывшем одновременно письме еще объявляет эвакуацию Бугского этапа невозможной.

Вечером написал Пилсудскому и сообщил ему о согласии моего правительства на очищение западной части Бугского этапа; предложил немедленно начать переговоры о способах осуществления. Тем самым мы обеспечили правительству Пилсудского успех, который, несомненно, укрепит его положение. Вчерашние собрания также обернулись для национал-демократов фиаско.

Прибыл Фици Шёлер; то есть он здесь уже со вчерашнего утра, вчера целый день искал нас, потерял в дороге между Берлином и Торном весь багаж, лежит в постели с температурой, жалуется на ужасную поездку. В Берлине в последние дни он видел, как со старого генерала на площади в Шарлоттенбурге сорвали погоны и как на Потсдамской площади совсем юный лейтенант направил браунинг на парней, которые хотели сорвать погоны с него: «Десять шагов назад, или стреляю». От Франкфурта до Берлина он два дня ехал в третьем классе с тыловыми частями; деморализация ужасающая, особенно среди офицеров, которые попросту разбежались. Войска же с настоящего фронта, напротив, по-прежнему в блестящем состоянии. Шёлер называет кайзера дезертиром. Эта ожесточенность против кайзера даже в консервативных кругах видна и из статьи в красной газете Tag.

Меня очень удручило привезенное им известие, что Ромберг отозван из Берна и заменен Конрадом Хаусманном. Итак, мой отказ от поста в Берне ничем не помог Ромбергу. Я всё еще надеюсь, что Ромберг займет место Буша.

Утром ко мне явился из посольского караула унтер-офицер Вертман. Говорил свободно по-немецки, с польским акцентом, сказал мне, что он еврей, но легионер по моральному убеждению, поскольку как студент Политехникума не может бросить товарищей. Сионист, возмущенный зверствами, которые творят поляки против евреев, хуже, чем в XII веке, полон решимости стряхнуть польскую пыль с ног, как только представится возможность; необязательно в Палестину, хотя это его идеал, а как инженер – в Германию, Францию, Америку. И всё же сегодня он польский доброволец-легионер. Он полагал, что сионизм быстро набирает силу в Польше. Поляки и евреи не могут сосуществовать в одном государстве. Он выглядел усталым и разочарованным.

Вечером меня посетил старый граф Милевский. Четыре недели назад он еще носил свой пропуск в Бельведер к старому другу Безелеру, а когда вернулся, там уже царил «ce Bolschéwique de Pilsudski!»[266]. Мы как дворяне должны держаться вместе против этого сброда, что бесчинствует во всех странах.

Вечером у Корфа с Тойснером и Майером. Симпатии Корфа, несмотря на то что он немец и чувствует по-немецки, на стороне национал-демократов против Пилсудского, так как он капиталист, а Пилсудский слывет красным революционером с тех пор, как сформировал социалистический кабинет.

Варшава. 3 декабря 1918. Вторник

С утра у министра иностранных дел Василевского, чтобы сообщить ему о согласии германского правительства на эвакуацию западной части Бугского этапа. Он тут же завел речь о жалобах литовцев на продвижение большевиков вслед за нашими войсками. Я выразил готовность вести переговоры и по этому вопросу и предложил также совместно урегулировать охрану западной границы по состоянию на 1 августа 1914 года. Василевский пообещал завтра или послезавтра назначить уполномоченных для переговоров по этим трем пунктам – эвакуация Бугского этапа, защита Литвы от русских большевиков и охрана западной границы. Я уведомил его, что с германской стороны буду лично руководить переговорами. Он, казалось, был по праву доволен открывающимися, с его польской и ПСП-совской точки зрения, перспективами. Со своей стороны я потребовал разъяснений относительно интернирования нашего консула во Львове Гейнце, которого обвиняют в том, что он был в сговоре с украинцами. Василевский пообещал дать ответ и подтвердил обещание Пилсудского, что всё еще задержанные в Варшаве немецкие чиновники и офицеры на этой неделе будут освобождены и отправлены в Германию.

Днем Василевский прислал ко мне чиновника министерства иностранных дел и предложил начать переговоры о Бугском этапе завтра в пять часов. Я согласился.

Нападки на меня в прессе продолжаются.

Ужинал с Майером, Равицким и Штралем в «Варшавской таверне». Штраль рассказывал о Литве при режиме Изенбурга вещи, от которых волосы становятся дыбом. Майер привел случай из военной практики, связанный с вопросом совести.

Варшава. 4 декабря 1918. Среда

Днем в 5 часов первое заседание по вопросу эвакуации Бугского этапа у начальника Генерального штаба Шептицкого в «Бристоле». Присутствовали, помимо Шептицкого, товарищ министра Филипович, его помощник Йодко, Винява, представлявший Пилсудского, ротмистр Гурка; я привел с собой Майера, Равицкого, майора Риттера, майора Шмидта как представителя начальника полевых железных дорог и капитана Рабиена как представителя Обер-Оста. Йодко вел переговоры с польской стороны. Он сразу начал с вопроса, в какой срок мы намерены очистить Бугский этап до Буга? Польскому правительству будет трудно продлить его далее 23 декабря,