— Не, думаю, поймает, и не одного, — не согласился Ден. – А кто окажется прав, тому что?

Леонид Эдуардович укоризненно сказал:

— Только на деньги не надо, пожалуйста.

— На фофан! – предложил Памфилов.

— А что это? – спросила любопытная Ия Киселева.

— А вот что! – Памфилов подбежал к Чуме, приложил пятерню к его лбу, отогнул свой средний палец… клац! — Сильный щелбан!

— Офигел, больно! – воскликнул Чума, попытался Дена ударить, но тот отскочил.

Москвичи раздухарились, разбились по парам, один был за Алекса, другой против. Сговорились, что выигравший бьет фофан. Все столпились на берегу, следя за точкой Алекса. Мы с Ильей тоже поспорили, я был уверен, что Алекс принесет добычу. Потому что ну невозможно так долго плавать и ничего не поймать.

— Плывет назад! – объявила Лихолетова и потерла руки.

Аж Самочкин перестал играть на гитаре, вытянул шею. Я снова задумался о происхождении его прозвища, подошел к москвичу-ровеснику Андрюхи, ушастому и прыщавому Михе, и проговорил:

— Давай отойдем. Разговор есть серьезный. А то спать не могу, любопытство гложет.

Тот насторожился.

— Да расслабься. Андрюха гитарист – твой одноклассник?

Парень мотнул головой.

— Не, он из параллельного класса. Я понял! Тебе интересно, чего он… парень покосился на гитариста и прошептал: — Самочкин.

— Не один я спрашиваю? – улыбнулся я.

— Ага. Короче… – Он снова покосился на Андрюху. – История такая. Пришла к нам новая историчка. Ну и в начале урока делает перекличку по журналу, доходит до Андрюхи… А его фамилия – Самышкин… — Он закрыл рот рукой, давясь смехом. – Ну, ты понял, как она прочитала.

Я представил реакцию класса и тоже захохотал.

— Спасибо.

Парень отвесил поклон и побежал встречать ныряльщика, который добрался до мелководья, но все плыл, поддерживая интригу и не демонстрируя авоську. Наконец снял ласты, сдвинул маску на лоб и встал.

Авоська была пуста, но что-то Алекс держал в руке.

— Поймал? – спросил я, поставивший на него.

— Нет там крабов! – разочарованно произнес он.

— Не может быть! – воскликнули мы с Гаечкой хором и переглянулись.

— А в руке что? – спросила Гаечка с надеждой.

— Рапан. Большой.

И тут началось светопреставление: огромная толпа подростков, хохоча и обмениваясь непонятными фразами, принялась бить друг другу фофаны. Я тоже подставил лоб довольному Илье. Только Алекс ничего не понимал и смотрел на нас, как на больных. Кинув ласты на песок, он спросил:

— А чего это они? – Алекс кивнул на пары москвичей, закрывающих пари.

— Мы на тебя ставки сделали, — сказала Гаечка. – Одни поставили, что ты поймаешь крабов. И вот они получили по лбу. Так что это ты во всем виноват.

— Значит, и ты в меня верила? – просиял он. – Раз получила щелбан.

Гаечка потупилась.

— Ну-у, это было логично. Ты сильный и спортивный, и плаваешь хорошо. Значит, должен был поймать.

От ее слов Алекс воспрянул, расправил плечи. Отдал рапана Ие Киселевой – большого рапана, можно сказать, гигантского – и он пошел по рукам. Донесся голос Яна:

— Если поднести такую пустую ракушку к уху, можно услышать шум моря…

Сидящий рядом Саня-пловец потух и надул губы: раз авторитетный товарищ сказал, что крабов нет, значит, так и есть. Я и сам расстроился. Пообещал детям славную охоту – и на тебе. Но прежде, чем дать отбой, надо самому убедиться. Потому я пошел в воду с маской и ластами, которые мне отдал Алекс.

— Да нету крабов, я тебе отвечаю, – повторил он.

Гаечка рванула за своим снаряжением. Я дождался ее, экипировался и поплыл. Сперва чуть ли не цепляя животом песок, наблюдая, как легкое волнение гоняет туда-сюда песчинки. Потом – усиленно орудуя ластами и особо не оглядываясь, обращая внимание лишь на моллюсков, закопавшихся в песок – гребешков и венусов.

Кроме крабов, мне были интересны рапаны, но те ползали на глубине, метрах на пяти и глубже. Причем чем глубже, тем крупнее рапан. Гаечка плыла параллельно и вдруг как вскрикнет, как плеснет ластами. Я посмотрел на нее – она нырнула, вытянув руки в сторону улепетывающего краба-травяхи, вскинувшего клешни. Издав трубный рев, Гаечка ткнула его в панцирь, прижав к песку, и сверху обхватила так, чтобы зафиксировать клешни. Травяхи щиплются не больно, а вот каменный краб если схватит за палец, будет синяк, может и кожу разорвать.

Потрясая добычей и победно трубя, Гаечка погребла к берегу. Я тоже погреб, за пакетом, по дороге увидел краба, схватил. Потом второго схватил. Как их можно было не заметить? Вода прозрачная, краб в солнечных бликах, как актер на сцене в круге света.

— Да ну на фиг! – воскликнул Алекс, который следил за мной все это время.

Гаечка воздела краба над головой.

— Краб? – разочарованно спросил Алекс и потух: девчонка его сделала.

— Ну а кто? – сказала Гаечка, одной рукой держа краба, второй снимая ласты. – Видишь, клешнями клац-клац!

Алекс протянул свою сетку, чтобы положить туда добычу, но я качнул головой:

— Стой! Мне отдай сетку, а краба пусть москвичи посмотрят.

Гаечка взяла одного моего краба, чтобы я тоже снял ласты, и мы направились к костру, чтобы посадить куда-нибудь добычу. За нами потянулись любопытствующие москвичи. Я заметил, что к пригорюнившемуся Алексу подошел Леонид Эдуардович, ко мне – Нина Игоревна с кастрюлей, куда мы отпустили крабов, и они забегали, цокая ножками и кидаясь друг на друга.

Леонид Эдуардович говорил Алексу:

— Не расстраивайся, вы в неравных условиях. Местные в море выросли и плавать научились раньше, чем читать. Они понимают море, печенкой чувствуют. Тебе нужно много лет прожить здесь, чтобы сравниться с ними. Это как если их поставить на лыжи или на коньки.

Алекс посмотрел вопросительно, и Каретников объяснил:

— Больше чем уверен, что местные не умеют, и я не умею, потому что снега тут нет и тренироваться негде.

— А-а-а, — протянул Алекс, обретая уверенность.

Отец Ильи продолжал:

— Никогда не соревнуйся, если ситуация вызывает сомнения. Скорее всего, она заведомо проигрышная.

Алекс с благодарностью пожал его руку.

Мы с Гаечкой пошли на охоту, уплыли в разные стороны. Я плавал, рассматривая барханы на песчаном дне, на которых качались золотые изменчивые серпы солнечных бликов. Лучи пронизывали