начинает двигаться чуть быстрее. Мне нужно, чтобы она кончила. Я знаю, как она выглядит, когда я доводил ее до исступления языком, рукой, пальцами. Теперь мне нужно узнать, каково это, когда мой член внутри нее.

Моё дыхание становится поверхностным, когда её бёдра двигаются в медленном, грязном ритме. Камешек снова впивается мне в ягодицу, вызывая острую боль, которая совпадает с болью в груди, когда ногти Блейк слишком сильно царапают мои грудные мышцы. Её лицо раскраснелось. Бёдра двигаются быстрее.

— Вот так, — подбадриваю я. — Я не кончу, пока не кончишь ты.

Звуки, которые она издаёт, — грёбаная симфония. Я хочу записать их. Слушать, когда остаюсь один. Впустить эту мелодию в свою кровь.

Не знаю, как мне удается сдерживаться. Яйца болят так, что вот — вот лопнут. Каждая капля крови в моём теле сосредоточена в члене. Ее киска так приятно обволакивает меня, что перед глазами темнеет. Я сдерживаю желание толкнуться вверх и оттрахать ее до беспамятства. Это ее шоу, ее темп, и мне просто повезло, что я здесь.

Но тут она издает страдальческий стон и снова склоняется надо мной, ее губы находят мои в отчаянном поцелуе, а потом она говорит:

— Хватит сдерживаться. — И зарывается лицом мне в шею. — Трахни меня в ответ, чёрт возьми.

Эта мольба прорывает плотину внутри меня. Я приподнимаю бедра и резко вхожу в нее, срывая с ее губ сдавленный стон. Отвечаю ей толчком на толчок, и все, что слышу, — это шум дождя, стучащего по стенам и крыше, и сладкие стоны и прерывистое дыхание Блейк. И наконец ее хриплый крик, когда она кончает прямо на мой член.

Это разрешение, которое мне нужно, чтобы отпустить. Мои пальцы впиваются в её талию, когда оргазм сотрясает меня — и я изливаюсь в презерватив.

Когда мой пульс выравнивается, я понимаю, что шторм тоже утих, а раскаты грома превратились в отдаленное ворчание. Дождь всё ещё барабанит по окнам, но тихо, почти лениво. Даже темнота рассеялась, и сквозь щели маяка пробиваются лучи послеполуденного солнца.

Шторм закончился, но Блейк, кажется, этого не замечает. Она лежит на мне, прижавшись всем телом.

Я ошибался. В этом маяке есть что — то сверхъестественное.

Она.

Глава 28. Блейк

Возьми это у меня

Уайатт говорил, что секс всё изменит. Он был прав. Так оно и вышло.

Потому что теперь мы только этим и занимаемся.

Два, три, иногда четыре раза в день. Это одержимость, наркотик, от которого я не могу избавиться, и я знаю, что он чувствует ту же пьянящую тягу. Большую часть времени мы проводим в его постели или в моей. Или на пирсе. В лодочном сарае. На лодке. На кухонной стойке. Да где угодно, куда не достают камеры наблюдения. Это значит, что все двери, входы и границы участка под запретом, но это нормально. Нам не нужно трахаться на крыльце или у задней двери. Есть много других мест.

Прошла целая неделя с тех пор, как мы пережидали шторм в маяке. Теперь меня только силой можно вытащить из постели — даже деньгами не купишь. Мы почти не выходили из дома, разве что пару раз сходили в библиотеку и один раз пообедали со Спенсерами.

Когда они узнали, что мы с Уайаттом спим, Маленький Спенсер завизжал так громко, что все в патио подумали, будто на него напали. Спенсеры, конечно, настаивают, что эта «любовная связь» — дело рук Дарли.

— Мы же говорили, — самодовольно сказал Большой Спенсер. — Дарли любит любовь. Она хочет, чтобы у всех был счастливый конец, которого её лишили.

— Ну, у нас происходит много счастливых концов. Только сегодня утром их было два, — ответил Уайатт, нахально подмигнув, за что я ударила его по руке, а Спенсеры взвыли от смеха.

Сегодня вечером мы в постели Уайатта. Я голая и лежу на животе у изножья кровати, потому что именно там он нагнул меня и довел до такого оргазма, что я чуть не потеряла сознание. Он в одних боксерах сидит у изголовья, прислонившись к горе подушек, и бренчит на гитаре.

Я закрываю глаза, пока он поет, и его хриплый голос разносится по всей спальне. Эта песня... Ничего себе. Слова завораживающе прекрасны.

Мне требуется секунда, чтобы понять, о чем эта песня, и когда до меня доходит, я резко открываю глаза.

— Ты поёшь о маяке.

Он кивает с непривычно застенчивым видом. Это очаровательно.

— Ты не против?

Улыбка трогает мои губы.

— Конечно, не против. Никто никогда не писал обо мне песни.

— Кто сказал, что она о тебе? — добродушно дразнит он. — Может, она о других десяти девушках, которых я трахал на маяке.

— О, правда?

Я лениво переворачиваюсь на бок, и его зеленые глаза устремляются на мою обнаженную грудь. Мой сосок твердеет под его пристальным взглядом.

— Нет, — наконец говорит он, и его взгляд смягчается. — Ты моя единственная девушка из маяка.

В груди разливается тепло. Когда он так на меня смотрит... когда его голос становится таким хриплым и грубоватым... я почти убеждаю себя, что он в меня влюбляется.

Но я знаю, что это всего лишь глупая мечта. Уайатт не умеет любить — по крайней мере, не так, как я хочу. Он жаждет любви, о которой можно петь: той, что приносит боль, тревогу, страдания. Я бы никогда не сказала ему об этом — боюсь, что он обидится, — но в глубине души верю, что именно в этом кроется причина его проблем с обязательствами. Почему он может быть таким вовлечённым во время секса, так эмоционально раскрываться, а потом сбегать? Подозреваю, что он не убегает от чего — то, а бежит навстречу. Он хочет испытать трагические, сокрушительные эмоции, которые возникают из — за неразделённой любви.

Я же хочу любви, в которой буду чувствовать себя в безопасности. Я могла бы пошутить, что это я разбила его сердце, но мы оба знаем: это неправда. Если чьё — то сердце и будет разбито, то это моё. Когда он меня бросит. Когда найдёт новую музу. Новую девушку, о которой можно петь. Новую девушку, на которую будет смотреть тяжёлым взглядом, двигаясь внутри неё.

Моя грудь болезненно сжимается. Я не хочу, чтобы он уходил. Я хочу остаться с ним в этой комнате навсегда.

— Продолжай, — подбадриваю я, когда понимаю, что он больше не поёт.

— Это всё,