как под ногами камень сменяется золотом или чем-то, что маскирует невзрачную черноту под божественную суть. Раньше мне бы это показалось волшебством, сотворённым самим Солнцем, но теперь я устало и придирчиво разглядываю поплывший узор и затёртый от бесконечной суеты тысяч стоп пустой блеск. Глаза поднять я не в силах.

У меня не получится разглядеть Бога. На него больно смотреть – столб огня и света, лишь отдалённо напоминающий человеческие очертания, но не человек. Только глаза и движения похожи на людские – но что с того? Пламя есть пламя, и оно сожрёт всё вокруг, даже если умеет подражать повадкам своих подданных.

Я неосознанно остаюсь в тени своей соперницы, но не прячусь за ней – просто замираю до тех пор, пока не стану совершенно недвижима.

– Приветствую вас, дети мои!

Голос Солнца звучит неестественно, но похоже на человеческий, словно Он пытается показаться нам дружелюбным хозяином. Мы же послушно и единогласно отвечаем ему:

– Здравствуй, Отец!

Прислужники из колхидцев тут же принимаются суетиться, и я напрягаюсь, желая обратиться статуей, каменной и холодной, лишь бы не сгореть от лишнего к себе внимания. Мне всегда думалось, что я бесстрашная, но нашлось кое-что, пробуждающее во мне первородный ужас.

– Богиня тут?.. – пищу я с надеждой в сторону Лазаря, он ко мне ближе всех. Ираид в изнеможении подпирает стену, Ксанфа не останавливается и уходит далеко вперёд, поближе к Отцу.

– Не надейся даже, – немного насмешливо отвечают мне. Голос едва различим, не понимаю, кто говорит. Боюсь, я и слова не проронила и этот разговор – шутка неведомых сил в моей голове.

В пещере – не хочу называть это дворцом – жарко, и горячий воздух жжёт мне щёки. Духота невыносима, хуже, чем снаружи, но при том мы стоим и терпим – мокрые, красные и задыхающиеся. Солнце будто сжимает невидимые тысячи рук на наших шеях, перекрывая дыхание, а мы притворяемся, что воздух не так уж и нужен.

Лазарь кивает в сторону отверстий в сводах пещеры – намекает, что дышать мы сможем ещё долго, но вряд ли полноценно и глубоко (это я понимаю уже сама, в голове начинает покалывать). Видимо, я выгляжу слишком испуганно – но разве напрасно страшусь? Меня ведь привели прямиком в клетку. Точнее, я зашла сюда добровольно. Гляжу на бледного высокого Лазаря долго, до тех пор, пока он, как мне кажется, не перенимает часть моего ужаса. Наверное, это именно то, чему каждый великий Бог будет рад, – кучка людей, полностью покорённых и подчинённых Ему, подвластных неприкрытому страху перед Ним.

Я засыпала у костра – в степи пламя на ветру щёлкало, меняя цвета от белого до яростного красного, и на мгновения казалось, будто оно пляшет, танцует и может при желании схватить меня. Так и Бог – ослепителен и до кипячённой в кубках воды горяч – шевелится, но человеческому сознанию непонятен.

– Так… – слышу усталый голос Путеводного и вздрагиваю, делаю два излишне резких шага в его сторону, чтобы иметь возможность либо первой вступиться, либо первой же его заткнуть. – Избранники-атлеты прибыли к тебе, Солнце. Позволь представиться самим, мы явились без сопровождения. И благодарим за приглашение во дворец.

– Нет надобности! – Солнце явно поднимает руку, потому что, даже прикрыв глаза от яркого его сияния, я слышу треск пламени и звон железных одежд. – Я вас всех и так знаю, – он звучит яростно, переменчиво и ревниво… воплощает всё плохое, что я знаю. Но при этом рад.

– И всё же позволь мне рассказать тебе о моих ученицах, которым посчастливилось участвовать в Олимпийских играх…

Не хватало только танцев и песен, ну правда. Ираид распинается так, словно держит слово не о нас с Ксанфой, а о могучих и всесильных героинях. Эта учительская гордость приятно опускается на мои перенапряжённые плечи.

– …и они согласны принять избранность Богов, согласны представлять своей атлетикой честь своих покровителей и покровительницы в этом вашем великом споре. Ксанфа, Шамсия, прошу вас… выразите свою признательность.

Если Ксанфа легонько присаживается и покачивается, не чувствуя жара, я вынуждена подойти к Нему и задержать дыхание, чтобы не обжечь лёгкие. Крепко зажмуриваюсь и наклоняюсь вперёд. Солнце подаёт мне руку – я чувствую тепло. Тянусь вперёд и со страхом тычусь лбом навстречу, обнаруживая живую плоть. Пальцы. Не сумев сдержаться, хватаюсь рукой за Его ладонь… И верно, живая плоть, под этим трескучим сиянием живой чело… Бог нетерпеливо выдёргивает руку из моей хватки, кончики моих пальцев горят. Я обожглась.

– Удачных Игр, Шама, – рокочет Солнце.

Я вздрагиваю: и страшно, и приятно, что он знает имя, которым я предпочитаю называться. Ираид еле дотягивается до меня, чтобы забрать из-под гнёта и влияния Бога.

КСАНФА

В этой же зале, с остальными

Знаю, быть царевной – своего рода умение. Рядом с моим земным отцом я украшение, подставка, дополнение… вещица, которую замечают только вместе с ним, сама по себе интереса я не представляю. Царевны должны быть хороши собой, покорны и послушны – именно эти качества в нас ценят; а после восхождения на трон требуют вовлечённости и смелости, которой в нас никогда и не воспитывали. Царская линия Боспора продолжается по женской линии, но правят народом мужья цариц. Или избранники, братья и даже новорождённые вдовами сыновья – кто угодно, но не женщины. Быть царевной так же важно, как и бесполезно. А потому, когда меня представляют кому-либо, называя царевной, я не чувствую ничего, кроме необходимости сиять влажной кожей и оправлять золотистые кудри раз в тысячу ударов сердца (как в танце, размеренно и выверенно). Но так было до этого года.

Рядом с истинным Отцом быть царевной не получается. Я стараюсь держаться атлеткой, ученицей Ираида, соперницей Шамы… кем угодно, но точно не Его царевной, нет. В отличие от моих спутников, я вижу Солнце ясно. Не щурюсь, не прикрываю глаза, бросая взгляды украдкой. Я одна могу выдержать его божественный лик. Отец скрывает от меня лицо, но не может упрятать остального. Ему приятны сладкие речи подданных, и при том Его обслуживают десятки преданных верующих – они убирают подальше всё жидкое, подносят помягче перины, оправляют плавящийся наряд и всячески стараются выслужиться, будто иначе Он их сожжёт.

– Ираид, не нужно говорить за меня, – шикаю я, но Путеводный разыгрывает из себя глухого, да ещё и глаза прикрыл. Видно, Солнце обжигает его взор. В отблесках пещеры Ираид выглядит здоровее, чем на улице, хотя тут даже моя кожа краснеет от жара.

Шама прикасается к Солнцу, и тот блаженно улыбается. Я вздрагиваю, но снова уговариваю себя: не нужно ни о ком, кроме