Смею предположить самый лёгкий исход – юные жрец или жрица вопреки запрету пробрались через лазейку в храм, чтобы наблюдать за таинством моей молитвы. И, услышав мои отчаянные речи, эти несносные молодые люди решили подшутить надо мной – притвориться голосом с небес. И в силу артистичности выходит у них правдоподобно. У меня вырывается нервный смешок.

Я общаюсь с Солнцем – и именно поэтому люди кричат с трибун моё имя. Игры проходят в разных полисах, но всегда едины тем, что заканчиваются долгим шествием до храма Солнца – желательно по опасному, сыпучему берегу, каменистому или песчаному, голому или поросшему редкой порослью. Долгая изнурительная процессия начинается сразу после моего триумфа – пешком и на лошадях – ненужное для меня последнее испытание, которое сейчас, когда так нужны хоть какие-то силы, может выйти боком. Тело сдаётся этой усталости, правая нога пульсирует болью.

– Величайший ли? Или только слабак, которому везёт?..

– Темнота тебе не помощник, – я начинаю угрожать неизвестному. Судя по звучанию, он здесь один. Не смеётся, и я не слышу даже дыхания. Только надтреснутый, злой и пакостный тон. – Покажись мне. Дай свет, если это ты, Солнце.

Полная темнота сгущается сильнее. Моим глазам, привыкшим к яркому свету, безумно тяжело разглядеть хоть что-то.

– Или ты, Восход?..

В тишине чиркает, словно палка о камень, и один из огарков вспыхивает вновь. Слабое пламя почти не даёт света, но танцует небольшим отсветом по соседствующим с ним яствам. Я замираю, глядя глупым бараном на виноград, в гладкой кожице которого теперь отражается огонь.

– Зажги остальные сам, смертный, – голос звучит остро, как лезвие аварского клинка у рёбер.

Я каменею, не в силах выполнить этот приказ. И огарок, дотлевая, проливает огонь на сухоцветы, которыми украшены скифские подношения, – уродливые степные растения вспыхивают и тлеют прямо на моих глазах. Теперь света становится больше, но я не могу разглядеть божественный лик – хотя верчусь на месте, ведь глаза Восхода видятся мне из каждого угла.

– Сжечь свой собственный храм? – кричу я Солнцу, подославшему ко мне своего не гнушающегося насилия сына. – Таков твой указ?!

Восход выполнит, должно быть, любую прихоть своего отца – он Его любимчик. Ужасные нам с ним достались отцы: требовательные и слишком влиятельные, чтобы сопротивляться им.

Огонь самоцветов стихает, а после загорается с новой силой, будто из пепла восстаёт. И так раз за разом. А я всё так же не могу пошевелиться.

– Прекрати сейчас же! – из последних сил кричу я. Храм небольшой, его уже почти полностью заволокло дымом.

– Ираид, величайший атлет Союза, – издевательски клокочет злой насмешливый голос. Он в моей голове? Или и правда звучит наяву? – Неужели не сможешь сам выбраться отсюда? Неужели ты слаб? Да, ты слаб…

Я сбрасываю оцепенение, хватаюсь руками за ногу, пытаясь заставить себя двигаться, но сильная судорога мешает. Я вою от боли, меня будто терзает длинная стальная проволока, раз за разом впивающаяся в плоть.

– Всё твоё позёрство на стадионах… песок в глаза несчастным. Ты говоришь о том, что избран Богом, но Бога рядом с тобой никогда не было и не будет. Ваш мир захлёбывается в собственном тщеславии. Он вскоре иссохнет – солнечный луч сожжёт всё до самого остова. Вот что ты должен передать своим людям. Ради этого они тебя сюда отправили, ведь так? Слушай. А после передай волю Его.

Мне страшно так сильно, что я оседаю на пол и обнимаю собственные дрожащие колени. Вздрагиваю каждый раз, когда моё уставшее тело то там, то тут пронзает призрачное длинное копьё боли. Оказываюсь на площади посреди толпы, которая осуждает меня за мою слабость и трусость. Меня клюют, задевают, бьют, толкают, кричат прямо над ухом, давят, тычут – и всё это я чувствую в одно и то же мгновение. Я сошёл с ума?

– Бессмысленно сжигать свой храм… – шепчу наполовину в бреду. – Он из камня… он не горит… всё сгорит – храм не сгорит… Мир тогда сгорел, храм остался. Под песком остался… песок смыло… Храм не сгорит.

Сгорю только я. Сгорю только я. Я буду посланием – кучка пепла и костей под мрамором. Мы все сгорим. Мы все…

Глава четырнадцатая

ШАМСИЯ

Солнечные врата

Внутри по каменистым стенам дворца ползут стальные растения, и в них запрятаны камешки-безделушки, которыми торгуют на рынках, только более яркие и крупные; всё вместе создаёт узор цветения. Я ещё никогда не была в такой большой пещере.

Каменные своды так высоко над моей головой, что, родись я тут, в темноте, никогда бы не подумала, что выход только один – пятиться назад. Я бы шла вперёд в надежде отыскать хоть одну прорезь с благословенным светом. Мы шли в темноте за единственным полыхающим факелом, но через пару поворотов вспыхнули и другие огни, мерцающие в полукруглых решётках скалистых боков.

Наши провожатые колхидцы гордо провозглашают на общем языке: «Солнце намеренно выбирает себе такое глубокое укрытие, чтобы никого не ранить. Вокруг специальный тёмный камень – порода, которая впитывает в себя опасность Его сиятельства. Поэтому болезни и ожоги вам не грозят: Отец заботится о детях своих». Уж о дочери Ксанфе точно заботы побольше, думаю про себя я.

Я нервно дёргаю мешочек со скифской землёй, покоящийся на моём бедре. Прошу Богиню даровать мне кровопролитие как можно скорее – несмотря на бледность и боли, я ощущаю себя сильнее других, в преимуществе над остальными. Слабая женщина не может проливать кровь и бежать одновременно – а я могу. Моё тело способно выносить и дать этому миру новое существо, затянув все возможные раны после. Мои шрамы рубцуются быстрее, чем могут ранить чужие слова. Я выносливее. Я выживу под этими камнями.

На руке алеет сок незнакомых ягод, моя собственная метка. У Ираида – спина облита зелёным. Лазарь отделался лишь повязкой, такой же, как у колхидских сопровождающих. Нас пометили цветами Богов-покровителей ещё на входе во врата и то ли выказали этим уважение, то ли поставили на место – мы представляем соперников Солнца. Ксанфа сама по себе идёт далеко впереди от нас, освещая путь. Она снова облачилась в золотые щитки, готовая отражать гнев и обожание своего Отца, и мы не смогли её убедить быть осторожнее.

Завидев нас издали, хранители покоев Солнца начинают перешёптываться, суетиться и пытаться построиться в длинную шеренгу, чтобы проложить путь в очередную неизвестность. Наконец бесконечные коридоры заканчиваются одним большим залом – Солнечным. Я вижу,