долгими. Что будет, если я не оправдаю Его надежд даже так? Не дам Ему зрелища, упав на первом же испытании? Я Его дочь, избранная им будущая чемпионка, которая не может проиграть безногому мужчине или скифке. Перед тем как расправиться со мной, Шамсию Он добьёт второй вспышкой, а Ираида – лишит, наверное, ещё и руки. А я буду смотреть. Вздрагиваю, представив это. Никто из нас не знает, на что Солнце на самом деле способен, – мы Его увидели-то впервые.

Мне слышится вздох Ираида, словно он жалеет меня. Я так долго и упорно работаю, чтобы доказать Ираиду свою силу и выносливость, а он опять начинает давить меня обратно к золотым мешкам, на которых я приехала слабачкой. Его слова нельзя понять как заботу, ибо он снова списывает меня со счетов, считая, что способен запросто меня победить.

Говорю резко и настырно и намеренно груба – усталость с дороги даёт о себе знать.

– Я могу защитить тебя перед Отцом. Ты не можешь оставаться моим Путеводным и участником одновременно. Сними себя с Игр. Пойдём, сам ему всё скажешь.

Шагаю им наперерез, и Шама, задохнувшись на мгновение, хватает меня – крепко, никто никогда не позволял себе касаться меня так, причиняя боль. Она щипает меня за живот свободной рукой.

– Извиняйся. Ты нечестная. И жестокая.

Вот и закончилось игра в радостное воссоединение друзей. Они переживали, доеду ли я? Или волновались, пустят ли их во дворец, если я сгину в пути? Я оттесняю Шамсию и, сама не зная, откуда в ногах берутся силы, – пячусь спиной к своему дворцу.

Я решаю солгать Шамсии в лицо, чтобы не думать больше о том, чем может обернуться наше соперничество.

– А как иначе победить вас? Дружба здесь помеха. Ты знаешь слово «помеха»? Это то же самое, что смерть.

Шамсия хлопает ресницами, напоминая мне дикое животное – я редко, но видела их с мысов Боспора. Чтобы скрыть увечья почвы, вместо садов на моей родине земля устлана тканями с узорами, чтобы они радовали глаз. Но на деле они лежат, чтобы скрыть кости погибающих зверей, то и дело появляющиеся тут и там. Царевне не стоит останавливаться на мысли, что мир уже погиб однажды и погибнет вновь, медленно или в одно мгновение, стоит её истинному Отцу щёлкнуть пальцами. Ничто по-настоящему живое дома меня не окружало никогда.

– Прекрати это! – почти с сожалением говорит Шама и пихает меня, да так небрежно, что меня охватывает желание оттаскать её за волосы в ответ. – Ты ужасно слабая. И твоя слабость не тут, – она пытается потеребить меня за мягкое плечо, но я отталкиваю её острые руки-ветки, – а вот здесь!

Она тычет пальцем мне в голову, и я отбиваю её руку со всей злостью, на которую способна. Ираид оттесняет Шамсию, но не в попытке защитить меня от нападения дикарки со степных земель, – он защищает её от моего грубого ответа.

– Вы обе мало понимаете, что происходит! – рявкает Ираид. Его голос обладает способностью становиться твёрдым и властным, когда он испытывает гнев. Вот и сейчас – из обычного тренера он превращается в Путеводного, и обе мы вздрагиваем от его резкого тона. – Вас обеих поставили на колени и вынудили подчиниться воле Солнца. Море пока что оказался милосерднее – не выбил подмену из-под меня, но не забывайте, как Боги умеют обходиться со своими любимцами, – он переходит на злой шёпот, вынуждая нас неосознанно склониться к нему, забыв о ссоре, и смотрит на свою изувеченную ногу, а потом на нас обеих. – Поднимемся к Нему, заявим, что готовы к состязаниям. Выслушаем Его указ и послушными зверушками пойдём, куда скажет, показывать себя, сильных и красивых. Вопросы остались?

– Да, только один, – я улыбаюсь, но чувствую себя измученной. – Ради чего Он притащил нас в Колхиду?

– Вот сама у него и спросишь, – он издевательски щурится. – Вроде как Он твой родственник, нет? Так обычно говорят чемпионам – «ты избранный, иди в храм, молись». И так как мы избранные, самое время идти и молиться. Пошли.

Глава, проклятая богами

ИРАИД

Храм Солнца Прошлые Олимпийские игры

Солнце опять будет неразговорчив, и я иду к нему зря. Сил почти нет.

Я отверг сегодня любое вино, хотя в честь победы мой кубок пытался наполнить каждый оказавшийся рядом. Меня просили выпить, переплетая руки, на удачу вопрошающего. Но я был неприступен. Я готовился к встрече с Солнцем.

Внутри храма изобилие: алтари, принадлежащие высокопоставленным господам, роскошны – слитки золота вперемешку с пустоцветами. А найденные в недрах Земли артефакты возложены к ногам Бога, ибо даже богохульные лжеучёные жаждут объяснений, которых неоткуда больше взять, кроме как из уст создателей.

– Снова привет, – я киваю большой статуе, но делаю это лениво, устало и, возможно, даже небрежно, без должного уважения. – Давно не виделись.

Бог изображён некрасивым, старым и бородатым – слишком грубая, довольно небрежно восстановленная древними мастерами статуя. Я задираю голову, чтобы ещё раз рассмотреть неживую маску его бесстрастного лица. Мне больно давит на голову вплетённая в кудри и залитая липким средством для волос лавровая ветвь (она венчает меня как победителя). Разговор чужаков ни о чём только предстоит нам. Никогда раньше Солнце не являлся ко мне лично, и мне очень повезёт, если сегодня это изменится.

Падаю на прохладные камни – здесь они всегда такие, тем и священен храм, – и смотрю на свои лодыжки, перетянутые крепкими бинтами. Когда снимаю их, обнаруживаю на коже глубокие сине-красные вмятины, ссадины на пятках и сломанные ногти. Стараюсь откинуться назад, вытянуть задрожавшие от перенапряжения ноги, и, с трудом признаю, я вновь разминаюсь, словно моя дистанция до сих пор не закончилась и никогда не закончится.

Меня сопровождали танцами и песнями до самого храма, не давая возможности остановиться и перевести дух. Весь цикл от восхода до исхода я вынужден провести в храме, молясь и дожидаясь ответа от Солнца. Признаться, предыдущие три раза я действительно не поднимал лба, прислушиваясь к советам опытных жрецов. Солнце любит стенания, и я выплакивал тут все свои горести и обиды – в первый раз ребёнком на то, что меня кожаными стропами хлещет отец, если я отлыниваю от тренировки, во второй раз отроком на друзей, которые завидуют и предают меня напропалую, поддерживая и оставаясь рядом лишь ненадолго, – но ни разу не услышал ответ… Я рос и говорил с пустотой.

Я всегда бесстыдно вру о времени, проведённом здесь, когда меня спрашивают – а спрашивают исправно