что в результате в душе у него снова освободится место, пустовавшее и так бесконечно долго.

— Видишь, Федор, как… — начал было комиссар.

Ваня перебил его, подгоняемый своим страхом. Так в детстве он заглядывал на последнюю страницу книги, если любимому герою грозила опасность.

— Виктор Львович, Федор прав. Я тоже так думаю.

Комиссар встал, заходил по комнате, по узкому проходу вдоль столов. Славка поспешно подобрал ноги, освобождая ему дорогу.

Комиссар походил еще немного и остановился перед Ваней.

— Скажите, Иван: если бы отец определил вас не в училище, а, скажем, в университет, вы так же считали бы себя обиженным?

Ваня встал.

— Вряд ли, — сказал он честно.

— А чем наше училище хуже?

Ваня чуть не рассмеялся ему в глаза. Сравнение было на уровне старого анекдота о старшине, который решил проблему пространства-времени, приказав солдатам рыть канаву от забора до обеда.

— Видите ли… — осторожно начал он, лихорадочно подыскивая слова, чтобы не обидеть комиссара и Федора. Славку он не принимал в расчет.

— Не виляй, — потребовал Федор.

Ваня рассердился.

— Вилять не приучены-с. В рабочем классе, если хотите, есть некая ущербинка. Снижение уровня…

Он замолчал и нерешительно взглянул на комиссара.

— Давай, давай, — с добродушной иронией разрешил комиссар, — весьма ценные, что характерно, наблюдения.

— Не стоит иронизировать. Это так. Я несколько раз имел счастье столкнуться… Да вот хотя бы у себя в школе. Этой зимой была у нас встреча выпускников прошлых лет. Все было на высшем уровне: горны, салюты, цветы, приветствия, речи… А затем начался опрос, кто чего достиг. Если, например, инженер, кандидат каких-то затертых наук, надцатый тренер футбольной команды класса «Ж» или на худой конец завотделом обувного магазина, — учителя гордятся: смотрите, каких людей воспитали! Каких высот наши ученики достигли! А была там парочка работяг и медсестра… так этих бедолаг чуть ли не жалели хором. Скажите мне, Виктор Львович: почему так получается? На заводе этот работяга ценнейший кадр, ему директор в рот смотрит, желания угадывает, а попадет он куда-нибудь в общество, сразу: «Вы рабочий? Учитесь? Надо, надо, голубчик, учиться дальше…» — как с дефективным или недоразвитым. Что-то я еще ни разу не слыхал, чтобы инженеру или врачу советовали учиться дальше. А им-то как раз и надо. Они, может, в институте с тройки на тройку переваливали, да и то не по первому разу… А теперь этот недоучка где-нибудь производство разваливает или людей калечит… А я не хочу, чтобы на меня смотрели, как на недоразвитого…

Ваня запахнул полы плаща и сел, ни на кого не глядя. И сразу же в голове засуетились невысказанные слова. Они казались Ване лучше, весомее тех, которые он произнес вслух. Он мучился ими и мучился молчанием комиссара и Федора. Обиделись? Черт его дернул за язык! А впрочем… Он сказал то, что думал, и ни одного слова не возьмет обратно.

— Всё так, — после долгого молчания сказал Федор.

Ваня благодарно улыбнулся ему и поднялся снова. Невысказанные слова бунтовали, требовали гласности.

— Я не знаю, Виктор Львович, откуда это пошло, но есть профессии престижные и не престижные. Ну, как… Да вот, например, я во многих домах наблюдал некий обязательный набор признаков духовной культуры: самовар, лапти на стене под иконами, теперь еще книги вошли в этот набор. А если детей учат музыке, то полонез Огинского… А ко всему, конечно, диплом, хоть какой, хоть гримера для радиотеатра… Вы говорите, отец, а ведь он меня в училище не по убеждению прислал, а в наказание, как в колодки… Мама скорее всего скрывает от знакомых, где я… Стыдится.

Комиссар сидел боком, одна рука на столе, другая на спинке стула, и смотрел в угол на почерневший от сырости бочонок с фикусом. На лице его лежала печаль.

— На днях я школьного физика встретил, — негромко сказал Слава, — уверяет, что не поздно еще и в школу вернуться… что не должен я губить способности в пэ… здесь.

Комиссар тряхнул головой, сметая с лица и души печаль. Теперь он был зол. Злость делала его непримиримым и толкала на немедленное действие.

— От крепостного права это! — заорал он и вскочил, грохнув кулаком по столу. — Вот оно где, наследие проклятого прошлого! Сто двадцать лет прошло, а сидит, сидит в генах и не дает дышать! Ну, скажите мне: кто населяет нашу страну сегодня? Кто? Потомки графов и князей? Черта с два! Потомки тех, кто шел по миру за недоимки, гнил в рабочих бараках и вкалывал по шестнадцать часов в сутки за гроши! А какой-нибудь писарь волостной управы или чиновник распоследнего разряда ходили в белых рубашечках, как же-с, не рабочая скотина — человек! Вот там-то, на окраинах, в трущобах, и рождалась мечта: вывести свое дитя в люди… чтоб и оно ходило в белой рубашке, при галстуке и не пачкало рук черной работой. Какой угодно ценой, но вывести! Раз не вкалывает на заводе, а перебирает бумажки в конторе, значит, достиг, вышел в люди! С той поры все переменилось: страна, строй, промышленность, общественные отношения, с лошади на трактор пересели, с телеги на ракету, рабочие имеют дело с электроникой, а мечта — вывести дитя в люди, в какие угодно, лишь бы не рабочим было — выжила, переселилась из трущоб в новые дома, в отдельные современные квартиры… Рабская психология, самое стойкое наследие… Именно отсюда, от трущобного мышления, пошли и престижные вещи, и престижные профессии, и представление о счастье как изобилии импортных тряпок и жратвы…

Виктор Львович замолчал, прошагал мимо кадки с фикусом к темному окну, прижался лбом к стеклу, но тут же резко отстранился, точно испугался, что стекло расплавится. Несколько секунд он стоял неподвижно, уперев взгляд в темень за окном, машинально теребя бороду. Общение с бородой всегда помогало комиссару обрести душевное равновесие. Когда он повернулся к притихшим ребятам, на лице его лежала тень глубокого раздумья.

— Знаете, как иногда бывает, — негромко сказал он и присел боком на подоконник, — вчера у человека все впереди, сегодня, а завтра оглянулся — все уже позади. Как в мясорубке: пропустил жизнь через себя, а внутри, кроме слоя жира, что характерно, ничего не осталось… Это к вашей мысли, Иван, о престижной суете среди тупиц. Стоит ли принимать дробные числа за целые? Ваша жизнь, парни, должна быть гордой, без рабства в душе. Наше с вами дело — самое престижное на земле, мужское дело: соединение рук и ума. Говорят: «Не сотвори себе кумира». Это о тех, кто сотворил себе кумир из престижности… А