— Товарищи, товарищи, всегда надо исходить из интересов детей. Это непреложный закон педагогики.

— Нету такого закона, — сказала Бронислава в гневе, — чтобы за чужой счет себе дешевую популярность зарабатывать. Я этого так не оставлю!

— Не стоит лезть в бутылку, уважаемая, если не знаешь, как из нее вылезти, — посоветовали из толпы.

— Товарищи, на авторитете мастера вся работа держится!

— А авторитет на чем? — лениво спросил Виктор Львович. — Или его вместе с должностью выдают?

Со стороны казалось, что сам Виктор Львович равнодушен к спору. Нейтралы поглядывали на него с осуждением: заварил кашу — и в кусты. Сторонники — с обидой: вывел на позиции и бросил…

И отношение директора было непонятно. Сидит, молчит… А о чем молчит?

Единственное, что объединяло противные стороны, — это понимание, что разговор только начался. Продолжение последует непременно. И всех в равной степени волновало: в каком направлении он будет развиваться?

К Виктору Львовичу подошла Зинаида Федоровна. Она впервые попала на такое собрание и была совершенно сбита с толку непримиримостью позиций.

— Бронислава Борисовна рассказала мне вкратце… — Она оглянулась. Бронислава стояла у окна спиной ко всем и украдкой вытирала пальцами слезы. — Я разделяю вашу точку зрения. — Зинаида Федоровна запнулась, кинула смущенный взгляд на директора и, ободренная его безмятежным видом, продолжила уверенней: — Конечно, педагог бывает иногда не прав, но нельзя же, чтобы дети об этом знали. Это… это непедагогично, ну, хотя бы с точки зрения формальной педагогики. Вы, наверное, тоже бываете иногда не правы. Как же тогда вы выходите из положения?

— Обычно. Признаю ошибку и прошу прощения.

— Не знаю, не знаю… А авторитет? Разве они будут уважать вас после этого?

— Да послушайте! — Виктор Львович не выдержал и встал. Голова Зинаиды Федоровны оказалась на уровне его бороды, и она невольно вынуждена была смотреть на него снизу вверх. — О каком авторитете вы толкуете? Мы же перед ними как на стеклышке. Раз сфальшивил и… лучше уходи! Не примут! Если нет веры в порядочность и честность воспитателя, о каком воспитании можно говорить? Они же максималисты! Они не умеют ничего «почти» — им подавай все, и сразу! Подумайте, кого мы растим… рабочего человека! Гражданина!

— Да, но дети должны…

— Ничего они нам не должны! — резко сказал вдруг Никодим Ильич. — Это мы им должны дать знания, научить жизни. А если они не будут нам верить, кого мы вырастим? Прохиндеев и приспособленцев…

Зазвонил телефон, Никодим Ильич снял трубку.

— Да. Здравствуйте, Иван Ильич… Да вот, собрались на лекцию, да лектора не видать… «Знание»… Конечно, бывает, только предупредить бы не мешало. Ничего, с пользой. Я говорю, что время с пользой провели. — Он глянул на мастеров и подмигнул, ехидно ухмыляясь.

В трубке говорили долго. Никодим Ильич слушал с видимым удовольствием, то хмыкал, почесывая дужкой очков рыжие брови, то помечал что-то в календаре.

— Звонили из главка, — сказал он, положив трубку. — Решилось наконец важное для нас дело: нам выделили средства на оборудование кабинетов электроникой. И самое главное: решен вопрос с заводом о замене станочного парка. Господа мастера, примите мои поздравления.

Господа мастера выразили свою радость сдержанно. Завод уже не раз обещал, но… иди знай, может быть, на этот раз и сдержит слово? Может быть, на заводе поняли наконец, что нельзя обучать современных рабочих на допотопных станках? Жизнь научила господ мастеров скепсису, но и не отучила ждать и надеяться.

Никодим Ильич с удовольствием оглядел сдобренные надеждой суровые лица мастеров и продолжал:

— Товарищи мастера, выпустившие в этом году группы, прошу подготовить подробные списки на выпускников: кто, где и как работает. Сегодня утром я был в механическом и увидел двух наших токарей-универсалов на автокарах. Оказалось, начальнику цеха нужны автокарщики, токарей у него достаточно. Считаю, мы обязаны их отозвать и направить туда, где они нужны. И второе: Борис Егорович, к вам персональная просьба. На этой неделе выберите, пожалуйста, удобное для себя время… Что? Знаю, знаю… Нине Петровне уже сняли гипс, и вскоре вы передадите ей группу. И тем не менее я прошу вас посетить ПТУ-тридцать три — это при «Светлане». Там блестяще работает лаборатория технического творчества. Представляете, товарищи, ребятишки получают задания от БРИЗа «Светланы» и успешно выполняют… Думаю, нам не вредно поучиться у них. Мысль уточнить?

Из училища комиссар и директор вышли вместе. Они жили неподалеку друг от друга, на проспекте Щорса, и, если выдавалось свободное время, любили пройтись пешком через Тучков мост, к себе на Петроградскую.

Комиссар некоторое время шел молча, насвистывая «Амурские волны». Небо, улицы, дома — все было серым, будто от тоски по ушедшему лету. Ветер, настоянный на северных льдах, гнал по мостовой желтые листья, задувал в рукава и за воротники мелкую водяную пыль.

Комиссар вытащил из спортивной сумки мохеровый клетчатый шарф и замотал его вокруг шеи. В тонкой замшевой курточке было холодно. Он с завистью посмотрел на отца Никодима, одетого хоть и не по сезону в меховую шапку и овчинный полушубок, но зато по погоде.

— Витенька, ты посеял во мне тревогу. Появилась мысль, что с выбором старост мы поторопились… Сложная задача.

— «Не усложняй простое и не упрощай сложное», — советовали древние. Вот мудрость жизни.

— Неплохо. У тебя есть на примете кто-нибудь?

— Да как вам сказать… Есть мыслишка. Не знаю только, как ее мои красавцы скушают, — уклончиво ответил комиссар.

Директор засмеялся и закашлялся.

— Хитер! Я и сам догадаюсь. Забыл, поди, что все уши мне прожужжал, расписывая своих красавцев? Ну, Федор?

— Хорош, — одобрил комиссар. — Скала. Одна беда: шуток не понимает. Вернее, сам не умеет.

— Ладно. Мимо. Вагин?

— Тоже хорош. Да вот, понимаете, не знаю, как и объяснить. Слишком хорошо танцует… Наблюдал на вечере.

Никодим Ильич остановился, сбил шапку на затылок, чтоб не мешала рассмотреть комиссара.

— Ай да Витенька! Вот это анализ! — И хохотнул.

— Я же сказал, не обессудьте, — обиженно пробасил комиссар, — давно наблюдаю: чем содержательней мужик, тем хуже он танцует… Голова работает в ущерб ногам, что ли?

— Не сердись. Вопрос, конечно, спорный, но, может, ты и прав. Ладно, пошли дальше. Димитриев. Чем не орел?

— Орел. Да вот беда: чересчур серьезно себя воспринимает. Руководитель должен серьезно относиться к порученному делу, а не к собственной персоне.

— Ты же сам говорил, что Димитриев остроумен, любит шутку. Что здесь плохого?

— Пошутить любит — над другими. А над собой не умеет.

— Честное слово, ты, как Агафья Тихоновна: ежели бы этому нос того, а уши этого… Так можно и гению отставку дать.

— А мне гений в