— А холодильник, Толя, нужен для охлаждения масла. Дело в том, что движение узлов в станке осуществляется гидравликой. В этих трех шкафах сотни реле различного класса и назначения. И естественно, если не срабатывает какое-то реле, то станок, вернее, узел станка тоже не сработает. Каждое реле прозванивать тестером долго и неудобно. Вот для этого и нужен стетоскоп. Послушаешь, если реле молчит, значит, неисправно.

— Понятно, — сказал Федор, — а станок уже работает?

— Идет отладка. Одно дело в чертежах, а другое — в натуре. Не срабатывает продольное движение верхних саней.

— Не в свои сани не садись, — не удержался Дорда.

Комиссар засмеялся и погладил Дорду по вихрастой голове.

— Рад, что ты это наконец понял, Толенька… Вот сегодня вечером мы с товарищами и прослушаем реле. Узнаем, где застрял сигнал на движение саней.

— Виктор Львович, а почему все-таки двоичная, а не десятеричная система счисления применяется?

— Потому, что двоичная, Ваня, практически беспредельна. Хватит разговоров, красавцы, кто еще не сдал работу? Кроме пострадавшего Дорды, разумеется?

Ваня взял свой молоток и подошел к мастеру.

— Недурно, недурно, — сказал Виктор Львович, — думаю, металл тебя принял. Поздравляю. Я рад.

— Я тоже…

С ума сойти, думал Ваня, еще месяц назад он рассмеялся бы в лицо любому, кто посмел бы утверждать, что он, Иван Белосельский, будет счастлив такой похвалой…

А может, не поздно рассмеяться и сейчас? Или вы сдали свои позиции без боя, дорогой товарищ Белосельский? Становитесь понемного образцовым работягой на радость папе и дяде Боре? Вон даже металл вас принял… Кстати, что это значит? И сказал с деланным безразличием:

— Вот не думал, что железо так разборчиво.

— Представь себе. Мы выбираем работу, а она выбирает нас.

— Ну, я-то ее не выбирал.

— Знаю. Зато она тебя выбрала. Это покрепче, чем ты думаешь. Теперь, Иван, как ни крутись, а ты наш.

«Это еще надо доказать, — думал Ваня, возвращаясь к своему верстаку. — Как временное состояние — быть может… Но об этом потом. Сейчас важнее всего Сергей. Пионерский сбор, зловещая пятница — не много ли на одного парнишку? Проще всего, конечно, пойти вместе с Сергеем к следователю и выложить ему все начистоту. Или кто там у них мальчишками занимается? Следователь, инспектор — какая разница. Главное, чтобы поняли. Но это частное решение. А если решать по существу, то надо идти в школу к директору или в комсомольскую организацию. Хватит загонять пионеров в детский сад. Черт, насколько бы все было легче, если бы этот петух индийский Славка не был так слеп и глух… Он же свой в школе».

Ваня взглянул на Славку и встретился с ним глазами. В их прищуре была такая ненависть, что Ваня не выдержал и отвернулся. «Ничего себе, — подумал он с тоской, — фортели судьбы: не успела подарить человеку друга, как тут же одолжила врагом. Для равновесия, что ли?»

2

Вместе со звонком, в шестнадцать часов, в кабинете директора начали собираться мастера и преподаватели. Предполагалась лекция о психологии и возрастных особенностях подростков, организованная обществом «Знание».

Лектор запаздывал. В ожидании народ разбился на группы по интересам. Обсуждалось предстоящее первенство Европы по хоккею, училищные перипетии. Но больше всего сюрпризы, которые преподносят родителям дети.

Виктор Львович сидел в одиночестве на диване и листал тетрадь. Никодим Ильич открыл форточку, подошел к комиссару и сел на валик рядом с ним.

— Комиссар, — начал он, подчеркивая этим обращением серьезность предстоящего разговора, — я не хочу тебя неволить, но во всех группах давно проведены собрания. Пора менять временного старосту. Как у вас с этим вопросом?

— Сложно, — сказал Виктор Львович.

Никодим Ильич обхватил рыжими пальцами колено и накренился, касаясь плечом комиссара.

— Усложняешь? Планы-то существуют… Да и не в них дело. Ты мне объясни, чтоб я понял.

— Извольте. Мне думается, что проблему постоянного старосты нельзя решать формально. Прошло какое-то время, парнишки чуть-чуть присмотрелись друг к другу — и валяй, выбирай… Ошибемся в человеке — и нет коллектива… Просто научить ремеслу — задача невидная. А вот чтоб двадцать пять разношерстных красавцев, как один, к общей цели — посложнее. И в этой задаче староста — камертон. Да что я вам политграмоту читаю? Небось сам директор, что характерно.

Никодим Ильич засмеялся и с удовольствием поднял руки.

— Сдаюсь. Убедил. Но учти, Витенька, только твоя группа и осталась. Перов у своих подшефных в первую же неделю провернул.

— Он может, — неопределенно сказал комиссар и взглянул на Перова, стоявшего рядом с Брониславой Борисовной и Зинаидой Федоровной.

— Пора положить конец этому безобразию, — резко говорил Перов, — вы уже подали докладную директору?

— Не успела, — сказала Бронислава виновато.

— Не советую тянуть. Только своевременные меры оказывают действие. Воспитательный процесс должен быть непрерывным.

— А что произошло? — полюбопытствовала Зинаида Федоровна, обращаясь к Перову.

— Обычное хамство. Набираем всякое отребье, няньчимся с ними… Удивляюсь, как мы еще живы.

— Я бы попросил вас, Борис Егорович, выбирать выражения, — сдержанно сказал Никодим Ильич.

Перов повернулся к директору и сложил короткие ручки на выпуклом животе. Щеки его стали багровыми.

— Прошу извинить. Отныне я буду называть хулиганов ангелами, если угодно. Кстати, Виктор Львович, вы знаете, что позволил себе сегодня ваш ученик?

— Знаю. Сам слышал.

— Надеюсь, вы приняли к нему меры?

Разговоры в кабинете стихли. Все смотрели на Виктора Львовича. Он смущенно почесал бороду, покашлял в кулак и сказал простецки:

— Пришлось, конечно, реагировать. Несправедливость — страшный микроб. От него души человеческие ржавчиной покрываются. Как же тут не реагировать?

— Нельзя ли конкретнее? — нетерпеливо сказал Перов.

— Да ради бога, Борис Егорович, — в том же простецком тоне продолжал Виктор Львович, — пришлось, значит, объяснить оскорбленному человеку, что пошлость на испорченном воображении произрастает. И это такая беда, которую даже высшим образованием не изживешь.

Бронислава Борисовна стиснула руки и взглянула на Виктора Львовича в полной растерянности.

— Как же это? Я не понимаю…

Перов онемел от возмущения. Казалось, еще немного — и его хватит удар. Среди мастеров температура поднялась до кипения. Появились первые пузырьки.

— Виктор, это перебор!

— Ну, знаете… Обсуждать с учащимися!

— Нельзя же ронять авторитет воспитателя…

Никодим Ильич сидел молча, откинувшись к стене, и вертел в пальцах очки. Рыжие глаза прикрыты рыжими веками, и по безмятежному лицу невозможно было понять, на чьей он стороне. А может быть, просто хотел, чтобы народ выговорился свободно, не примериваясь к его мнению? Тем более что вопрос был принципиальным, и каждый стремился доказать свою точку зрения. Сторонников у Виктора Львовича оказалось немного, но тем с большей яростью они сражались, получив наконец возможность