старосты не нужен. Гений на себе зациклен. Староста должен быть человеком деликатным, тонким, но и сильным. И гордым, понимаете? Чтобы из-за страха или корысти на подлость не способен был. Такова программа-минимум.

Директор сделал несколько шагов, остановился, отогнул воротник, высвобождая лицо.

— Витенька, должен я объявить тебе выговор. Завтра.

— За что же сие? — полюбопытствовал комиссар.

— За деликатную Брониславу. Если я этого сейчас не сделаю, она начнет писать и не даст покоя ни тебе, ни мне.

— Любопытно. — Комиссар хмыкнул. — За канаву в угоду Перову вкатили. Теперь за Брониславу. Компромисс становится вашей основной движущей силой, пан директор.

— Да пойми же ты! Нету у меня выхода. Год только начался, нам работать надо, ребят учить делу, а не склоками заниматься. Правда твоя, но нельзя ее сразу кусищем, потихоньку приучать надо. Прошу тебя, Витенька, не ерепенься, иди в жертвы по-хорошему…

Комиссар просвистел несколько тактов песенки о Чебурашке, искоса поглядывая на сгорбленную, несчастную фигуру директора. Почесал бороду, раздумывая.

— Ладно, воля ваша. А вот насчет правды несогласен. Нельзя правду разменивать мелкой монетой, она имеет ценность только целиком, что характерно.

Никодим Ильич благодарно похлопал комиссара по рукаву и ничего не сказал. Впереди, возле трамвайной остановки шумел народ. В центре возмущенной толпы самозабвенно дрались трое. Директор всмотрелся и схватил задумавшегося комиссара за плечо.

— Виктор, это не твои красавцы головы друг другу отрывают?

— Мои, — сказал комиссар. — Прошу вас, Никодим Ильич, идите домой. Здесь я сам.

Глава двадцать первая. Дороги, которые мы выбираем

1

После занятий Ваня зашел в кондитерскую на Большом проспекте. Они с Настей частенько ждали друг друга здесь. Обычно занятия заканчивались в четыре, и, если в училище не возникали неожиданные мероприятия и не было дождя, отправлялись бродить по городу.

Оба одинаково плохо знали Ленинград, хотя Настя родилась и выросла в нем. И сейчас они вместе открывали его для себя и друг для друга. Ваня никогда раньше не предполагал, что узнавать новое вдвоем в тысячу раз интереснее, чем одному.

Насти в кондитерской не было. Ваня сел за столик и с неприязнью посмотрел на старуху в синей шляпе с белым бантиком. На этом месте всегда садится Настя. Старуха пила кофе неопрятно, расплескивая по столу. Ваня отвернулся.

Вдоль хлебных полок тянулась суетливая очередь. Какая-то женщина нервно спрашивала: «Скажите, хлеб свежий? Девушка, я к вам обращаюсь, хлеб свежий?»

«С ума сойти, — думал Ваня, — на всю жизнь она берет эту одну буханку, что ли? Доктора в один голос утверждают, что черствый хлеб полезнее…» А Настя не дождалась. Может, она раньше ушла из-за Брониславы? Неужели случилось что-то с ней? Громы планетные! Двадцатый век, на Луну слетали, а телефон все еще роскошь! Теперь увидеть Настю можно будет только завтра. Ее мать и слышать не желает о ее дружбе с ним. Для нее все парни — пэтэушники.

В кондитерскую вошел Федор и остановился возле двери. Ваня окликнул его:

— Кузнецов! Ищешь кого?

— Славку. Не видел?

— Видел. Он раньше всех ушел.

Федор постоял, раздумывая.

— Выпьем кофе? — предложил Ваня.

— Мать у меня во второй смене. Надо ужин готовить.

Ваня поднялся. Ему пока не приходилось готовить еду ни для себя, ни для других. И он не был уверен, что сумел бы это сделать. А Кузнецов умеет.

— Отставить кофе. Да я, признаться, не люблю с молоком. Черный гораздо вкуснее. Ты что больше любишь: кофе или чай?

— Молоко, — сказал Федор.

Они вышли на улицу и пошли к трамвайной остановке. Отсюда к ним на Зеленина шел первый номер. Ждать его приходилось подолгу, и Ваня зашел за газетный киоск, здесь не так дуло. Мелкий дождик то накрапывал, то затихал.

— Поразительно, — сказал Ваня, — за целый месяц я только два раза видел солнце. Все время дождь.

— Море, — сказал Федор.

Он был в короткой нейлоновой куртке. Без шапки. Голая шея свободно обдувалась ветром.

«Неужели ему не холодно?» — подумал Ваня. Ежась от ветра, он утопил нос в шарфе. Когда дышишь в шерстяной ворс, он становится горячим, и создается иллюзия общего тепла.

Федор молчал. Ваня несколько раз пытался вызвать его на разговор, но Федор отделывался одним словом и уходил в свои мысли, точно был один.

«Не хочет — и не надо», — решил Ваня. Он вышел из-за киоска посмотреть, не идет ли трамвай, и увидел Славку. Димитриев шел к ним в плаще нараспашку и улыбался. Ваню поразила его улыбка. Она жила самостоятельной жизнью, отдельной от лица и глаз.

— Не балуй, — увидев Славку, сказал Федор.

— Отойди, Феденька. У нас свои счеты, верно, граф?

— Не балуй, — повторил Федор.

— Что ты заладил: не балуй, не балуй! Нехороший человек твой бывший друг, да? Не терпит подонков. А ты их что-то крепко полюбил, Феденька. Как бы пожалеть не пришлось.

Ваня с трудом перевел дыхание. Ярость поднималась в нем неукротимо, и он сам страшился этой ярости и желания ударить этого человека.

— Из-звинись за подонка!

Славка издевательски захохотал.

— Перед тобой?! Плевать я на тебя хотел! Уматывай, пока цел, к своему папаше. И к Сергею не подходи, благодетель нашелся! Филантроп!

Федор вдвинулся между ними, заслонив Ваню широкой спиной.

— Славка, опомнись!

— Да пошел ты! Надоел!

Славка оттолкнул Федора и схватил Ваню за борт плаща. Зрачок ударил в зрачок, и вольтова дуга опалила лица жаром. Губы Славки шевелились, но Ваня ничего не слышал. Треск электрических разрядов заложил уши. Он оттолкнул Славку, треск умолк, и Ваню ударило по лицу слово «трус».

— Ты… ты, — задыхаясь, проговорил он, — ты мелочен и злобен. Но драки не будет. Сам знаешь почему…

Славка размахнулся, но Федор перехватил его руку и завернул за спину. Славка дернулся, пытаясь вырваться, ударил Ваню головой по лицу и разбил ему нос.

У Вани потемнело в глазах от боли. Забыв обо всем, он развернулся и съездил Славке по уху. Федор рассвирепел. Схватил обоих за воротники, растащил в стороны, но Ваня вырвался и снова ударил Славку.

Драка завьюжила, закрутила их, как снежные мохнатые комья весенней метелью.

Вокруг них начала собираться толпа. Кто-то что-то кричал. Громадная женщина в зеленой дворницкой куртке вытащила свисток и залилась длинной милицейской трелью.

Тут-то и появился комиссар.

Рявкнул:

— Прекратить!

Ребята застыли в непримиримых позах, уставясь на комиссара затуманенными глазами.

Общее настроение толпы выразилось в возгласах:

— Совсем распустились паршивцы!

— Хулиганье! Ни стыда, ни совести!

— У нынешних только водка и драка на уме!

Комиссар приказал:

— За мной! Быстро!

И они пошли. Гуськом, как на заклание. Впереди