Альвар. Староста опасается, что Анна распустит сплетни. Вот только это – не Анна… Скажи суду Инквизиции, Герда, дочь Сокрытых, зачем ты приходила в тот день на кладбище?

– В тот день я узнала, что у нас была еще третья сестра, умерщвленная во младенчестве, – не глядя на Кая, бесцветным голосом ответила Герда. – Я пришла на ее могилу в знак скорби.

– Ты действительно была в течке?

– Да, пастырь. Мой цикл не синхронизирован с женщинами Чистых Холмов.

– Она и сейчас течет! – плотоядно крикнул из первого ряда Кир. – Ведьма течет, когда хочет!

– За что епископ Сванур на тебя разозлился? – проигнорировав реплику из зала, продолжил Кай.

– Он хотел взять меня силой. Он засунул мне в рот свой вонючий язык…

– Лжешь, ведьма! – выкрикнул Сванур и тут же закашлялся.

– …и я его за этот язык укусила. Тогда он меня избил. А потом взял силой.

Алхимику показалось, что голова его стала такой горячей, как будто короста, застывшая жуткой маской, сейчас расплавится и стечет и под ней откроется его истинное лицо.

…а потом взял силой…

Об этом она раньше не говорила. Лишь только о том, что епископ ее ударил. Но если он ее изнасиловал, тогда, выходит, младеница, родившаяся полгода спустя, могла быть не от него, Альвара, а от Сванура… Алхимик с ненавистью взглянул на епископа. Тот заходился от кашля, напрасно пытаясь что-нибудь возразить. По залу между тем уже бежал шепоток:

– Сношался… Епископ сношался с ведьмой…

– Что было дальше, Герда? – спросил ее инквизитор.

Лицо его было красным, как будто он мечтал сделать то же, что сделал Сванур, и стыдился, что Господу известны все его мысли.

– С могилы сестры я должна была сразу вернуться в убежище Сокрытых, но после того, что сделал со мной епископ, мне было так плохо, что я захотела увидеть Альвара. Я направилась на Черный рынок, где он в этот день должен был торговать иконками. Однако на полдороге к Черному рынку я встретила его вместе с Ченом. Я слышала, как староста называл его истинным именем – Альвар.

– Итак, в тот день и епископ, и староста видели обеих сестер – но сами об этом не знали. Епископ пришел к выводу, что Анна бездушна, а Чен горячо его поддержал, ибо убоялся, что Анна расскажет кому-нибудь об услышанном. Однако родовитые граждане тогда вступились за Анну – уж очень им нравились небесновидные платья, которые портниха им шила. Они утверждали, что Анна наверняка просто замазала кожу пепельной пудрой, вот раны и стали на лице незаметны. Епископ не захотел портить отношения со знатью Чистых Холмов и до поры оставил Анну в покое. Однако в начале зимы родовитые граждане, покупавшие наряды у Анны, стали сильно хворать – и епископ снова вернулся к теме ее бездушия. На этот раз со Свануром спорить никто не стал. Тем более что Анну видели с новорожденным младенцем, а зимних младенцев, как известно, в Чистых Холмах не бывает. Конечно, это опять была никакая не Анна… Зачем ты явилась в церковь с младенцем, Герда?

– Хотела, чтобы он прикоснулся к иконе Святой Кормилицы, – тихо сказала Герда.

– Итак, все согласились, что Анна наслала на Чистые Холмы порчу. Портниху арестовали, но приговорить ее как ведьму епископ не успел, ибо из-за порчи ему отказали руки, и он не мог удержать иконку. Тогда по наущению Чена, который хотел как можно быстрей расправиться с Анной, пока она не сболтнула лишнего, епископ призвал меня. И я пошел по ложному небесновидному следу. Алхимик же Альвар, представлявшийся иконописцем, постарался укрепить меня в этой мысли. Он подсказал мне, как выделить яд из голубой краски, чтобы я не сомневался в виновности Анны. Не так ли, Альвар?

– Ты хотел моей сестре зла? – ошеломленно шепнула Герда.

Он мог бы ответить «нет». Мог бы отрицать. Ведь кроме ее любви ему терять нечего. Но разве его спасут эти несколько лишних минут, в течение которых она все еще будет считать его порядочным человеком? Ведь он ее неминуемо потеряет. Не следует малодушничать. И Альвар ответил – сразу и Герде, и инквизитору:

– Да, все так.

Глаза ее стали темными, как радиоактивный порченый снег, – а потом она отвернулась. Он знал, что она отвернулась от него навсегда. И что до самой смерти, которая придет к нему, как он надеялся, очень скоро, она больше на него не посмотрит.

– Все ясно! – севшим голосом произнесла королева; ее опять замутило. – Алхимик подставил Анну, чтобы сбить Инквизицию со следа, ведшего к Герде. Ведь это не Анна, а Герда наслала порчу. А он эту Сокрытую выгораживал.

– На этот раз вы не угадали, Ваше Величество. Порчу наслала не Герда. Однако вы не знаете еще одного обстоятельства. Уверен, когда оно вам станет известно, вы сделаете правильный вывод.

– У меня был утомительный перелет, и теперь мне нехорошо, – сказала Блаженная королева; на лбу ее, несмотря на прохладу церкви, проступила испарина. – У меня пропало настроение разгадывать дурацкие загадки, игумен. Давай-ка быстро приговори их всех к казни, и дело с кон… цом… – Последнее слово Ее Величества утонуло в отрыжке и кашле.

– У меня есть чудесные пилюли от кашля и тошноты, – инквизитор подошел к королевской ложе и протянул ей лекарство, – положите под язык, и дурнота мгновенно пройдет.

Королева взяла пилюлю.

– Ваше Величество… Не делай… те этого!.. – с трудом выдавил епископ Сванур, сам заходившийся в кашле. – Этот человек… ненормальный… кто-то должен… сначала… по… пробовать то, чт… что он вам… дает…

– И то верно. Вот вы и попробуйте пилюлю, епископ, – раздраженно произнесла королева.

– Но… Ваше…

– Никаких «но». Это королевский приказ.

Старческой дрожащей рукой епископ взял у Кая пилюлю и сунул в рот. Алхимик Альвар оглядел прихожан. Как же жадно все эти люди смотрят на Сванура. Как возбужденно жаждут его мучительной смерти. И вовсе не потому, что ненавидят его, как он, Альвар. А просто для них человеческая погибель – одно из лучших зрелищ и развлечений. Они безнадежны – как муры, отведавшие человеческой крови.

Через полминуты спазматический кашель епископа заметно ослаб. А через минуту практически прекратился.

– Как вы чувствуете себя, владыка? – сухо поинтересовался игумен Кай.

– Гораздо лучше, – с изумлением констатировал Сванур.

– Дай мне. – Королева требовательно раскрыла ладонь.

Кай вложил пилюлю в руку Ее Величества, и она сразу сунула ее под язык.

Через минуту на ее лицо вернулся румянец.

– Что ты, пастырь, там говорил про какое-то еще обстоятельство? – спросила она задорно. – Мне уже опять интересно.

– Да, моя королева. Вот что я