Государь хоть и не отменил согласования панно Врубеля в Академии, однако назначил повторную комиссию, сразу указав двоих ее членов – Виктора Васнецова и Василия Поленова, а двух других поручил назначить самому президенту Академии художеств – великому князю Владимиру Александровичу. Ими стали Василий Суриков и Франц Рубо.

Увы, ни Витте, ни Мамонтов не успели порадоваться победе. Они еще не знали о способности нового императора молниеносно менять решения. На следующий же день Витте получил телеграмму от президента Академии. В ней говорилось о том, что повторная комиссия отменена, проведения первой экспертизы было достаточно, а ее решение признано верным.

Врубель покинул Нижний Новгород. Панно вынесли из павильона уже без него. Этот случай вскоре оказался на страницах газет. Теперь казалось, что пересудам и злорадству вокруг имени Врубеля не будет конца.

* * *

– Не огорчайтесь, Михаил Александрович, – сказал художнику Мамонтов.

– У меня нет времени огорчаться, – отозвался Врубель. – Нужно работать. Морозов заказал для своего кабинета четыре панно по «Фаусту».

– С Морозовым я попрошу вас повременить. «Грёзу» и «Микулу» необходимо закончить.

– Кому они нужны? – отмахнулся художник.

– Первым делом мне. Я покупаю оба панно, даю за них пять тысяч. По рукам?

– По рукам! – улыбнулся Врубель.

– И второе, – продолжал Мамонтов. – Их необходимо закончить без промедления. Академики судили незавершенные работы, и до сих пор никто не обратил на это внимания.

– Куда спешить? – засомневался художник. – Выставка вот-вот откроется.

– Неужели вы думаете, Михаил Александрович, что Витте просто так позволит каким-то чинушам, хотя бы из Академии, утереть себе нос?

– Хм?..

– Верно, не позволит. Не позволю и я. Помяните мое слово, как только панно будут завершены, Сергей Юльевич доложит кому следует и получит приказание поставить панно на место.

– Это превосходная новость, Савва Иванович, но каков объем работы! Право, когда я соглашался начать эту работу, мы не рассчитывали тратить время на бесконечные переезды…

– Вы будете не один. Василий Дмитриевич Поленов видел ваши панно еще в павильоне. Он высоко оценил их и готов помочь вам с их завершением при двух условиях.

– Каких же?

– Прежде всего, ваше согласие. И еще – участие в этом Коровина. Я просил помочь Виктора Васнецова, но он сейчас занят – в Киеве вот-вот откроют Владимирский собор. Но он написал мне следующее: «Что бы ни нарисовал Врубель, он нарисовал прекрасно». Видите, вы не одиноки в вашем сражении за искусство!

– Я польщен их мнением, – выпрямился Врубель. – И тронут великодушным предложением Василия Дмитриевича. Я согласен.

– Вот и прекрасно! Ну что, Михаил Александрович, нашу?

– Тореадор, смелее! Тореадор, тореадор!

От могучего дуэта тенора и баритона в окнах задрожали стекла.

* * *

В Москве Врубель при помощи Поленова и Коровина скоро закончил работу над панно.

Между тем на выставке в Нижнем Новгороде ожидали кульминации торжества – на целых три дня на выставку должна была приехать венценосная чета.

Погожим утром в начале июля Альберт Николаевич Бенуа получил телеграмму от министра финансов.

«Государь император соизволил выразить желание видеть панно Врубеля во время его пребывания на выставке, – гласила телеграмма. – А посему повелеть соизволил, чтобы панно были выставлены в Художественном отделе к его приезду, вследствие сего предлагаю вам немедленно войти в соглашение с Мамонтовым и Врубелем и распорядиться так, чтобы к пятнадцатому июля панно Врубеля были установлены непременно на тех же местах, где первоначально стояли. Витте».

– Не было печали, так подай! – сокрушенно опустился на стул Альберт Николаевич.

– Витте направил то же самое на имя губернатора Баранова, – сказал ему секретарь. – Слово в слово. Даже под сукно теперь положить не получится.

– Неужто сейчас придется ехать в Петербург для разбирательства? Только этого не хватало!

Впрочем, по здравом размышлении куратор павильона Художественного отдела не сорвался в столицу сам, а первым делом переслал телеграмму Витте в Академию. И получил незамедлительный ответ от ее вице-президента:

«Содержание сообщенной вами телеграммы требует немедленного исполнения. Поэтому прошу поступить согласно указанию министра. Толстой».

– Черт знает что такое, – выдохнул Бенуа. – Это же кошмар, сущий кошмар!

Да, следующие две недели обернулись для Альберта Николаевича сущим кошмаром. Он вынужден был хлопотать о восстановлении того, что совсем недавно так ретиво уничтожал. Хлопотать со всем возможным усердием! В торцах павильона снова установили панно Врубеля – Бенуа впервые увидел их законченными и надолго остановился возле каждого: огромные полотна приковали внимание академика. Про себя он признал, что от них веет какой-то нездешней мощью.

«Силен, проклятый! – мысленно признал Бенуа. – Силен! Эх, не вел бы себя как последний фат, глядишь, уже бы и уважение имел! И ничего-то с ним не сделать, с такими заступниками, как Мамонтов и Витте!»

Мало того, в павильоне потребовали установить и другие работы Врубеля. Были здесь и панно «Суд Париса», и «Испания», и портрет Арцыбушева, еще и пара скульптур-майолик в придачу. Бенуа скрипел зубами, но возразить теперь уже не мог.

В середине июля выставку посетили император с супругой. Удостоились августейшего внимания и павильон Художественного отдела выставки, и, разумеется, работы Врубеля. Государю они совсем не понравились.

«Горе побежденным!» – вскричал когда-то галльский вождь Бренн, глумясь над римлянами. Тогда защитники Вечного города проиграли бой и вынуждены были покориться воле варваров, терпя неслыханное бесчестие. Бенуа не сказал ничего подобного, но поступил по стародавнему галльскому завету.

Панно Врубеля уже во второй раз с позором вынесли из павильона Художественной выставки.

* * *

За столиком в ресторане «Эрмитаж» собрались художники. Были здесь и Константин Коровин, и молодой Николай Прахов – сын профессора Прахова и Эмилии Львовны, тот самый Коля, с которым Врубель много лет назад забавлялся, изображая рыцарские приветствия у ворот замка. Был и скульптор Владимир Палий-Пащенко – он, как и Врубель, декорировал павильон Художественного отдела выставки, только не внутреннюю, а внешнюю часть. Палий-Пащенко ваял скульптуры муз для фасада павильона. Был и сам Врубель.

И Прахов, и Палий-Пащенко успели посмотреть панно Врубеля внутри павильона до того, как их поволокли наружу. Оба единодушно признавали эти работы интересными и достойными украшать павильон, а поведение академиков – неоправданно жестоким. Вся компания наперебой хвалила панно и возмущалась действиями комиссии.

– Господа, прошу вас, довольно, – поморщился в какой-то момент Врубель. – Я, право, не нахожу этот предмет достойным продолжительной беседы!

Внешне Врубель оставался совершенно спокойным. Лишь сильная бледность и синяки под глазами выдавали усталость мастера. Скрыть следы долгой напряженной работы и столь же долгих сильнейших волнений самообладание не помогало. Николай Прахов много лет не видел Врубеля. Теперь он заметил, что белокурые волосы его друга вполовину разбавлены сединой.

– Как знаешь, Михаил Александрович. (Палий-Пащенко обращался к Врубелю по-дружески, на «ты», однако по имени и отчеству.) А я же, между прочим, твой собрат по… –