– мягко говоря, впечатляют! – Витте сделал широкий жест рукой, показывая на пустое пространство. – Здесь же метров пятнадцать в длину, да в ширину не меньше четырех, и это только одно из двух!

– Да, впечатляют, – согласился Мамонтов. – Но вы не знаете Врубеля! А я ручаюсь за него, он, без преувеличения, настоящий чудодей!

– Вот и замечательно, – важно кивнул Витте. – Поручите эти работы Врубелю. Пусть пишет панно. На любую тему, какую сочтете нужным.

* * *

– Два панно, общей площадью сто квадратных метров. – Мамонтов поспешил рассказать Врубелю о новом, поистине монументальном заказе. – Срок исполнения – три месяца. Я ввязался в эту авантюру, Михаил Александрович, в расчете на ваше мастерство. Ведь вы никогда не боялись авантюр, не так ли?

– Я даже не назвал бы это авантюрой, – совершенно спокойно произнес Врубель. – При ясной задаче – отчего не взяться? И потом, вы ведь прекрасно знаете, что над монументальной живописью мастер работает с помощниками. Я подготовлю эскизы, после рисунок по расчерченным квадратам перенесут на холст, положат основные цвета. Мне останется выписывать по уже подготовленному. Этот способ известен со времен эпохи Возрождения. Иначе и не делается.

– Вот и прекрасно! – кивнул Мамонтов. – Что касается темы, то ее можете выбрать на свое усмотрение.

– Хм… – задумчиво произнес Врубель. – С этим уже сложнее. Иному человеку дай выбор – познаешь вечность, вы же знаете!

– Вы полностью свободны в выборе, – повторил Мамонтов. – Посоветую вам только не браться в этот раз за ваших любимых демонов, сами понимаете, на ярмарке им не место!

– Где наше не пропадало! – рассмеялся Врубель. – Ничего, Савва Иванович, я сумею напугать публику и без мятежных духов! Право, иногда мне кажется, что довольно будет одной моей фамилии, начертанной на видном месте, чтобы нагнать на толпу страху!

– Я никого не собираюсь пугать, – серьезно сказал Мамонтов. – Равно как и эпатировать. К чему сейчас об этом? Речь идет о неповторимом случае показать людям истинную красоту. И показать не на обыкновенной художественной выставке, которые вы, как я знаю, не жалуете.

– Это они меня не жалуют, – отозвался Врубель.

– Многим нравятся ваши работы, это глупо отрицать. И это, прямо скажем, не последние люди – взять хотя бы Морозовых или Черного принца Арцыбушева. Вам доверяю я, вам доверяет умница Шехтель. И довольно об этом. В Нижнем Новгороде ваши работы сделаются настоящей сенсацией. Они покорят и академистов, и передвижников, и, что еще более важно, десятки тысяч самых обыкновенных людей! До которых следует донести красоту, и кроме вас, художников, заниматься этим некому.

– Раз уже зашла речь об академистах… – Врубель нахмурил брови, точно собираясь с мыслями. – Подбором картин для павильона Художественного отдела выставки, насколько мне известно, ведает Академия. Там ее представляет Альберт Николаевич Бенуа, если мне не изменяет память. Вы согласовали мою кандидатуру с ним?

– Откровенно говоря, я полагаю это излишним, хотя формально следовало бы начать с этого. Но я намерен сделать Бенуа сюрприз! – улыбнулся Мамонтов. – Пусть порадуется работе одного из лучших русских живописцев современности! К тому же речь идет не о картинах-экспонатах выставки, а о декоративном оформлении самого павильона. Эту задачу нам с вами поручил сам министр финансов, он же директор всей выставки. Он же и предоставил нам полную свободу действий. Сдается мне, Михаил Александрович, что у директора выставки веса побольше, чем у куратора одного павильона.

– Что ж, это обнадеживает, – кивнул Врубель.

– Стало быть, остается выбрать темы для двух панно. И можно приниматься за работу.

– Я определился с темами, – объявил Врубель через пару часов. – Меня давно привлекали сказки и былины. На одном я напишу встречу Вольги и Микулы Селяниновича.

– Прекрасный выбор! (Савву Ивановича всегда воодушевляло былинное прошлое, недаром он высоко ценил Виктора Васнецова.) Уже не терпится увидеть, как это будет выглядеть в вашем исполнении. А второе?

– А второе пусть будет посвящено пьесе Ростана «Принцесса Грёза». Вы же помните ту премьеру оперы, что прошла весной?

– Конечно, помню! Это же та, где рыцарь Рюдель услышал о принцессе…

– Из Триполи, – подсказал Врубель.

– Влюбился в нее по одним лишь рассказам пилигримов. Долго плыл к ней, заболел в пути, а при встрече с принцессой воспрянул и успел пропеть последнюю песню в ее честь, прежде чем умер?

– Все верно. Потом именем этой истории назвали духи и шоколадки.

– Сюжет красивый, хотя и чрезмерно грустный, как думается мне.

– Главное – красивый! И панно также выйдет красивое. Так надо.

– Ну, с Богом! – улыбнулся довольный Морозов.

С этого разговора и началась история огромного труда, ожесточенных баталий и громкого скандала. Ибо даже прозорливому Мамонтову не удалось предвидеть всего.

* * *

Увы, не всякий живописец считал своим призванием нести людям красоту. Вскоре выяснилось, что формальности волнуют Академию ничуть не меньше искусства – больше нечем объяснить то, что несоблюдение Мамонтовым процедур согласования было воспринято в Академии как вызов, при этом невероятно дерзкий, даже оскорбительный. И вызов приняли.

– Однако, что себе позволяет этот взбалмошный толстосум Мамонтов! – сказал академик Альберт Николаевич Бенуа, узнав о заказе панно для оформления павильона Художественного отдела выставки. – Он полагает, что при больших деньгах любой дилетант вроде него способен объявлять высоким искусством все, что заблагорассудится!

– И на кой черт, хочу спросить, нужна при таком раскладе Академия? И все мы? – возмутился заместитель Бенуа академик Боткин.

– Допустим, Мамонтов действует по приказу министра финансов, – проговорил Бенуа. – Допустим, у Витте есть дела поважнее, чем подбор картин и художников. Что до нас – то мы нужны для многого. И, кроме прочего, для того, чтобы защищать искусство от наступления самонадеянных профанов с большими деньгами!

– Я не спешил бы называть Мамонтова профаном, – осторожно заметил Боткин. – В Абрамцево вхожи признанные мастера – Репин, Антокольский, Васнецов, и все они не случайные гости! Этот новоявленный Медичи определенно не лишен художественного вкуса!

– А вот с этим я бы поспорил! Вы ведь помните, кто ходит у него в любимчиках!

– Вы о Коровине?

– Отнюдь! Я об этом странном во всех отношениях Врубеле!

– О ко-ом? – протянул Боткин. Несколько лет назад он познакомился с Врубелем в Москве, когда участники и ругатели «Кончаловского столпотворения» нет-нет да сталкивались лицом к лицу, нещадно осыпая друг друга остротами, порой весьма небезобидными. Он уже не помнил, что именно услышал в те дни от Врубеля, помнил только свое досадное замешательство. Мало кому известный художник с виду напоминал сказочного эльфа и имел привычку отвечать на критику загадками, от которых противники неизменно впадали в недоумение и волей-неволей замолкали.

– О Врубеле. Михаиле Александровиче. Я навел справки – он обучался у нас в Академии, но обучения не закончил и не имеет диплома. Вот ему-то Мамонтов и поручил эти панно.