– Михаил Александрович, – сказала Надежда. – Не смутит ли вас одна моя просьба? Она не совсем скромная.

– Все, что пожелаете!

– Не могли бы вы написать наш портрет? Меня и Тани в образах Гензеля и Гретель?

Через пару дней акварельный портрет был готов. Врубель принялся за оформление спектакля с таким воодушевлением, какого он не ожидал сам от себя. Он не пропустил ни одной репетиции, снова и снова наслаждаясь чудесным голосом своей избранницы.

– По-моему, вы прекрасная пара! – улыбалась Любатович. – Вы только послушайте, ваши фамилии вместе образуют название старинной сказки – Забела и Врубель!

Вскоре Врубель познакомился с семьей невесты. Пусть никто из них не знал его работ, пусть до отца Надежды долетали слухи о пьянстве, мотовстве и декадентстве Врубеля, но художника приняли доброжелательно – здесь предпочитали полагаться не на слухи, а на собственное впечатление. К тому же среди родни Надежды оказалось немало людей творческих профессий. Поэтому никто не удивился тому, что жених младшей дочери – художник. Правда, удивляла та быстрота, с которой Врубель полюбил и сделал предложение, однако стоило кому-то увидеть Надежду и Врубеля вдвоем, как сомнения рассеивались – не поверить в его искреннюю любовь было невозможно. Невозможно было не замечать и то, как расцветает вблизи жениха Надежда.

– Он заботливый, добрый и кроткий, – однажды сказала она наедине старшей сестре Екатерине. – При этом какой-то… нездешний.

– Да, в нем есть что-то от иностранца, – кивнула Екатерина. – Не то от англичанина, не то от француза.

– Нет, я не об этом. Не о людях из других стран. Миша как будто соткан из воздуха и света. Представляешь, я даже боялась, что он умрет, откажи я ему.

В это время в комнату вошел Врубель. Он случайно услышал последнюю фразу.

– Нет, Надя, все не так. Умереть за любимую обещают многие, потому что умереть – не так уж трудно. Смерть не обязывает. Я же хочу прожить с тобой жизнь.

Забела и Врубель поженились в тот же год. Они венчались в православном храме в Женеве, медовый месяц провели в Люцерне. Так началась их семейная жизнь – удивительный, гармоничный брак схожих по духу людей. Художник обрел ту спокойную радость, которой ему недоставало долгие годы. Он перестал пить. Надежда взяла на себя распоряжение деньгами, чему Врубель был несказанно рад – он понимал, что только это удержит его от привычного мотовства.

Врубель сопровождал Надежду в ее гастролях. Он давал жене советы по вокалу – оказалось, что художник отлично разбирается в музыке. Надежда была близорука и почти не расставалась с лорнетом, поэтому не могла поддержать разговоры мужа о рисунке и живописи. Врубель читал ей на ночь те книги, которые любил сам или по которым предстояло ставить спектакли.

Художник сам придумывал для жены сценические костюмы, вместе с ней приезжал в театр и одевал ее для выхода на сцену – от чулок до шляпки. Собрав жену к выступлению, спешил занять место в третьем, артистическом ряду, и смотрел на нее во все глаза.

Теперь Врубель смог раскрыться как театральный художник. Он творил сказку и знал, что творит ее не один.

Сатир

Как и прежде, Врубель любил одинокие прогулки по рощам или паркам. Медленно ступая в тишине, он мог созерцать, спокойно думать о своем, любоваться тем, что в другое время казалось давно привычным и нисколько не примечательным. В такие часы он обыкновенно молчал, лишь изредка начинал петь – негромко, ровно настолько, чтобы не оставаться безмолвным, когда душа просила песни. Он снова и снова чувствовал, как в его душе открывается портал в неведомое – в лесах и рощах он открывался легко и приятно и дарил новые образы особенно щедро. И вот уже кто-то смеялся, пел и перешептывался на нездешнем языке в серебристо-зеленых шатрах-кронах прибрежных ив; в зелени листвы мелькали таинственные силуэты; среди ветвей показывались, уставив на путника взгляд бездонных зеленых глаз, нимфы и дриады, а в стволах могучих раскидистых сосен и вековых дубов угадывались великаны – богатыри изначальных времен. Художник представлял себе, что некий незримый, тонкий мир приоткрывается человеку и делится с ним своими чудесами.

После найденное в одиноких лесных блужданиях можно было облечь в рисунки и картины, панно и орнаменты и донести до людей – донести в том виде, какого не сумела бы передать ни одна, даже самая совершенная, фотография.

Во время одной из таких прогулок Врубель и встретил сатира.

Художник возвращался домой в вечерних сумерках; солнце скрылось совсем недавно, и месяц цвета червонного золота, наполовину показавшись над горизонтом, светил особенно ярко. С небольшого пригорка открывался вид на долину – ее противоположный край упирался в густой и темный, издалека почти черный, бор, а узенькая речка, что извивалась среди перелесков, еще блестела последней синевой перед наступлением ночи.

Ночь еще только вступала в свои права. Еще час, и она окрасит долину, речку и дальний бор по-своему – в сине-черный, а местами добавит немного серебра. Но это позже, когда месяц взойдет высоко, и его золотой свет сделается бледным. Серебряной тогда станет река да, быть может, трава под ногами. Сейчас же река сохраняла синий цвет. И такую же синеву еще возможно было разглядеть на пригорке – здесь, у старого пня-выворотня расцвели приметные цветы-колокольчики. И такой же синевой навстречу Врубелю вспыхнули чьи-то глаза! Вспыхнули там, где только что не было ни души.

– Приветствую тебя, добрый человек!

На месте черного пня-выворотня Врубель с удивлением увидел фигуру незнакомца.

Художник невольно задержал взгляд – нет, никакого пня не было. Прямо на траве, среди трех молоденьких, причудливо искривленных от ветра березок сидел некто, похожий на человека, но, однако же, не человек. Глаза человека, обращенного спиной к луне, не будут светиться в темноте – у этого же они светились, да так ярко, что Врубель сумел различить лицо существа.

Таинственное создание напоминало старика, обнаженного по пояс. Врубель видел морщинистое лицо, крепкие руки и грудь, покрытые густой седой шерстью. По бокам круглой головы во все стороны торчали кудрявые седые космы, а рот полностью скрывался за такими же седыми усами и бородой. Гладкую плешь украшали темные рога – завитые, наподобие бараньих. Сначала Врубелю показалось, что существо просто вырастает из земли подобно дереву, но, приглядевшись, художник увидел, что оно сидит, поджав ноги – покрытые уже не человеческой, а звериной шерстью, с копытами вместо ступней.

Густые усы поползли вверх – похоже, существо улыбнулось. Яркие синие глаза смотрели доброжелательно.

– Кто ты? – удивился Врубель. Много лет не случалось такого, чтобы собственная фантазия представлялась ему столь явственно и даже начинала