кричу от отчаяния. — Если я не могу уйти, то мне нужна отдельная комната. Мне нужно личное пространство. Мне нужно...

Илья сжимает зубы, и мне кажется, что я вижу в его глазах вспышку разочарования. Даже обиды, на что я бы не подумала, что он способен.

Мне всё равно. Хорошо. Пусть ему будет больно. Пусть он почувствует хоть часть того, что чувствую я.

Он медленно вздыхает.

— Идём, — наконец говорит он и ведёт меня по коридору. Я иду за ним, держась на некотором расстоянии. Он подводит меня к другой двери и открывает её, за которой оказывается ещё одна спальня — поменьше хозяйской, но всё равно роскошная. Здесь стоит большая двуспальная кровать, более дорогая мебель, ещё одна стена с окнами.

— Там ванная, — говорит он, указывая. — Всё необходимое должно быть в шкафу и ящиках. Всё, что я купил для тебя, здесь. Если тебе нужно что-нибудь ещё...

— Не нужно. — Я скрестила руки на груди, словно защищаясь, и, стиснув зубы, прошла мимо него в комнату. Он стоит в дверном проёме, глядя на меня. Я чувствую, что он хочет что-то сказать, хочет потянуться ко мне.

— Спокойной ночи, Мара, — наконец произносит он.

Я не отвечаю. Я просто стою, обхватив себя руками, и жду, когда он уйдёт. Он уходит, возвращаясь в коридор. Но не закрывает дверь. Он просто стоит и смотрит на меня с выражением лица, которое я не могу понять и не хочу понимать.

Я пересекаю комнату и сама закрываю дверь, чуть не захлопнув её перед его носом. Нахожу замок и поворачиваю ключ, щелчок громко раздаётся в тишине квартиры.

Я его не пущу... больше не допущу то, что только что произошло. Возведу между нами физическую преграду, хотя знаю, что это бессмысленно и даже по-детски. Если бы он хотел войти, он бы вошёл. Замок — это просто символ, жест, способ сказать, что я не хочу его здесь видеть.

Это его дом, но если он не даёт мне уйти, то я хочу найти место, куда он не сможет добраться.

Я раздеваюсь, складываю одежду в кучу и иду в ванную, чтобы привести себя в порядок во второй раз за вечер. На этот раз я залезаю в огромную душевую кабину и подставляю себя под раздражающе идеальный напор воды, пока снова и снова намыливаюсь, пытаясь избавиться от его запаха. Я смываю его сперму с промежности и подавляю стон, когда мои пальцы касаются сверхчувствительного клитора.

Это было так хорошо. Так чертовски хорошо. У меня никогда не было такого секса, и, наверное, больше не будет. И я даже не могу сказать, что он меня принудил. У меня был выбор. В тот момент, когда я схватила его и поцеловала, у меня был выбор. Я могла уйти, потребовать гостевую комнату, запереться здесь и не выходить.

Но я этого не сделала. Я решила его поцеловать. Я решила заняться с ним сексом. И теперь мне приходится жить с этим выбором.

Я стою под горячими струями воды, пытаясь понять, как всё так быстро пошло наперекосяк, пытаясь примирить ту женщину, которой я себя считала, с той, которая только что кого-то убила, а потом переспала со своим преследователем.

Моя прежняя жизнь кончена. Я в квартире Ильи Соколова, под его защитой, связанная с ним одержимостью, насилием и собственным ужасным выбором.

Я ничего не могу изменить.

Чёрная роза до сих пор стоит у меня в квартире, она уже завяла. Надо было выбросить её, пока была возможность.

Но я не выбросила. Как и не ушла от него сегодня вечером. Как и не сделала того, что должна была сделать.

И вот я здесь, в запертой комнате в пентхаусе своего преследователя, пытаюсь понять, как пережить кошмар, который одновременно и доставляет удовольствие, и пугает.

ГЛАВА 18

ИЛЬЯ

Я все ещё чувствую её вкус на своих губах.

После того как она выгнала меня из гостевой комнаты, я вернулся в свою спальню и рухнул на кровать, уставившись в потолок. Я провёл языком по губам и ощутил сладость её возбуждения.

Это было как отпущение грехов. Как доказательство того, что всё, что я делал, через всё, что я переступил, всё, что я нарушил, вело меня к этому моменту.

Она поцеловала меня первой. Столкнувшись с необходимостью противостоять собственным желаниям, она решила поцеловать меня. Что бы она ни чувствовала потом, она уже не сможет взять свои слова обратно.

И теперь она моя. Она моя.

Мой член дёргается, становясь полутвёрдым от одного воспоминания о том, как я был в ней: такой чертовски тугой, такой горячей, такой чертовски влажной. Я не хочу смывать её с себя, хочу, чтобы запах и влага её возбуждения навсегда остались на моей коже.

Единственный способ добиться этого — снова оказаться в ней. Как можно скорее и как можно чаще.

Я бы трахал её сегодня до потери пульса, если бы мог. Я опускаю руку, поправляя себя, и не могу удержаться, чтобы не скользнуть рукой под пояс брюк и не провести пальцами по твердеющей плоти. Я всё ещё чувствую её возбуждение на своей коже. Я обхватываю себя рукой и медленно поглаживаю, постанывая от ощущения того, что дрочу, а на мне всё ещё остаётся её возбуждение. Я откидываюсь на подушку, стискиваю зубы, закрываю глаза, провожу языком по губам и чувствую вкус её киски, вспоминая, как она напрягалась от моих прикосновений, как кричала. Как она сжимала мой член, притягивая меня к себе. Как её ногти впивались в кожу дивана, когда она кончала, как она скакала на моём языке и на моём члене, пока они были внутри неё.

Она тоже это чувствует. Эту связь, которая притягивала нас друг к другу с того самого момента в Бостоне. Эту неизбежность. Но она сбежала от меня... Она поняла, что сделала, что выбрала, и сбежала...

Щелчок замка между нами был знаком отказа, но я знаю, что это ненадолго. Я знаю, что чувствовал я и что чувствовала она, даже если она пока не готова в этом признаться. Поцелуй не был ошибкой — это было первое искреннее проявление наших чувств. Всё остальное было притворством и дистанцированием, осторожным танцем хищника и жертвы. Но в тот момент, когда её губы коснулись моих, а пальцы сжали мою рубашку, была только правда.

Она хочет меня так же сильно, как я хочу её.

От этой мысли по моему телу разливается жар, а