по дороге обратно в карете будет, во-первых, познавательно, а во-вторых — отвлечёт меня от моего собственного живота, который к этому моменту уже довольно явственно намекал, что природа природой, а ему пора в кровать.

Мы шли обратно по полю. Я — под руку с мужем, обсуждая методы записи хозяйственных операций. Матушка — впереди, перекатываясь с ноги на ногу.

Эдвин — пытаясь одновременно слушать меня, придерживать меня и не наступить на подол моего платья.

Пшеница — шелестела. Шотландия — была Шотландией.

…

Матушка, как выяснилось через два месяца, была права.

Нет, не насчёт того, что я рожу прямо в поле, — до поля дело не дошло, — а насчёт большого живота.

Большой живот не зря был большой. Я родила двойню. Девочек.

Назвала их Меган и Кэтрин. Эдвин, кстати, выбор одобрил. Матушка тоже одобрила — после некоторого раздумья и одного особенно выразительного вздоха.

Я только-только родила.

Только-только мне положили на грудь сначала одну, потом вторую — крошечных, тёплых, с одинаково возмущёнными красными личиками.

Только-только я успела подумать «господи, их две, что же я буду с ними делать, у меня же только две руки», — как матушка, стоявшая у окна и до этой минуты тихонько всхлипывавшая в платок от умиления, вдруг резко всхлипывать перестала, выпрямилась и сказала деловым, абсолютно сухим тоном:

— Надо пригласить семью Каррингтонов.

Я подняла на неё глаза.

— Зачем?

— Что значит зачем? — Матушка посмотрела на меня, как на умалишенную. — У них два сына, одному семь, другому четыре. Надо приглядываться к кандидатам.

Меган у меня на груди слабо пискнула. Кэтрин ответила ей чуть более басовитым писком.

Я вздохнула, но терпеливо согласилась.

Определённо. Определённо в этом веке есть своя изюминка.

Не во всём он, конечно, лучше моего. Грязь по дорогам — отвратительная. Сплетни — несусветные. Карета — трясёт. Искать партию — нервно. Корсет — пыточный инструмент.

Но, честно говоря, я бы не променяла этот век ни на что! Может только на центральную канализацию и душ, но это уже совсем другая история.

Конец.