Эпилог

Весна.

Карета. Опять карета — я, кажется, освоила все возможные позы, в которых беременная женщина может сидеть, лежать, полусидеть и полулежать в шотландской карете, и могу теперь читать на эту тему лекции.

Эдвин нас куда-то везёт. То есть везёт не сам, разумеется — сам он сидит рядом со своей законной супругой, то есть со мной, и периодически бросает в мою сторону такие нежно-обеспокоенные взгляды, что мне иногда хочется его потрепать по щеке и сказать «ну-ну, всё хорошо, мама в порядке, мама не лопнет».

А вот матушка, к слову, в этом не уверена.

— Если она родит прямо в поле, Эдвин, — сказала матушка очень многозначительно и посмотрела на моего супруга таким взглядом, от которого, я думаю, и более крепкие мужчины, чем Эдвин, начинали тихонько креститься. — Если она родит прямо в поле. Я надеюсь, вы понимаете, что я скажу вам в этом случае.

— Мне рожать через два месяца, мама, — сказала я капризным голосом. Капризным — потому что беременной даме, как я успела выяснить, можно. Беременной даме можно вообще практически всё. Это, надо признать, единственный плюс положения, который полностью компенсирует все его минусы — а минусов хватает, поверьте, я составила список.

— Да, — ответила матушка непреклонно, — а живот словно завтра.

Живот и в самом деле был… выразительный. Не то слово. Ехать в карете с таким животом было занятие, прямо скажем, на любителя, и я уже минут двадцать как мысленно проклинала и весну, и Шотландию, и того, кто придумал кареты как способ передвижения.

— Куда мы едем? — спросила я в десятый раз.

— Скоро, — ответил Эдвин в десятый же раз. И посмотрел в окно так, как будто за окном происходит что-то невероятно интересное, а не очередное серо-зелёное шотландское поле под мутным весенним небом.

Скоро действительно случилось. Карета остановилась.

Эдвин выпрыгнул, помог выйти матушке — она крякнула, — потом подал руку мне. Я выгрузилась, придерживая живот, как выгружают особо ценный, но крайне неудобный груз, — медленно, аккуратно, с непременным «уф» в конце.

Мы стояли посреди поля. Просто поле. Пшеница. Речка. Чуть поодаль — кучка камней, аккуратно сложенных, и какая-то неопределённая деревянная конструкция, по которой я с первой попытки не смогла понять — это начало стройки или, наоборот, чьё-то заброшенное безобразие.

Матушка немедленно начала недовольно расхаживать туда-сюда, перекатываясь с ноги на ногу, как очень солидная и очень раздражённая утка. Кряхтела. Охала. Демонстрировала всей пшенице в радиусе ста метров, что её, благородную леди Эмму, вытащили из дома на природу против её воли, и она этого так не оставит.

А ко мне подошёл Эдвин.

— Лиззи, — сказал он, и в его голосе появилась та особая интонация, которая у него обычно появляется, когда он собирается сказать что-то торжественное, — тут первый камень.

И подвёл меня к этой самой, простите, фигне.

К каменно-деревянному непонятному сооружению посреди поля.

Я в первую секунду честно подумала, что мой благовоспитанный, безупречный, всегда сдержанный супруг наконец-то спятил. Что год, проведённый рядом со мной, не прошел даром, и теперь он возит беременную жену по полям и показывает ей кучи камней. Логичное завершение, в общем, ничего удивительного.

Но потом он начал объяснять. И объяснил мне, что по моему — заметьте, моему! — совету, который я когда-то, кажется, в шутку обронила, он, оказывается, всю зиму вёл переговоры, изучал, считал, советовался — и теперь, вот, начинает строительство собственной вискикурни. Виски. Своего собственного шотландского виски. И вот этот камень — самый первый камень в фундаменте.

И я обязана его увидеть.

Потому что — это его слова — без меня и не было бы никакого виски вовсе.

— Вот как? — сказала я.

Сказала вроде ровно, по-светски, с лёгкой иронической ноткой — потому что иронию из меня и беременность не выбила, — но внутри у меня, надо признать, что-то сделало кувырок.

— Да, Лиззи, — сказал Эдвин.

И тут я подняла на него глаза и увидела, что он волнуется.

По-настоящему. Не показно, не для красоты, не для драматического эффекта — а вот так, по-человечески, как мальчишка, который показывает маме первый собранный гербарий и боится, что мама скажет «ой, какие сорняки». У моего идеального шотландского супруга, оказывается, тоже бывают такие моменты. И от того, что я их теперь умею различать, у меня внутри что-то опять перевернулось.

И иронию мою — как рукой сняло. И сарказм — туда же.

Ну раз ему это важно, подумала я, значит, и мне важно. Значит, никаких хмыканий, никаких поднятых бровей, никаких «ну-ну, виски-винокурня, какая прелесть». Сейчас будем серьёзно.

И я действительно прослушала длинный, подробный, чрезвычайно обстоятельный рассказ о его — то есть о нашей, между прочим, теперь уже о нашей — будущей вискикурне. Про ячмень. Про торф. Про воду из реки, которая, оказывается, особенная. Про медные перегонные кубы, которые он уже заказал. Про сроки, про бочки, про склад, про сбыт.

Я слушала. Кивала. Задавала уточняющие вопросы. И — поскольку, как выяснилось, беременность не мешает мне думать о цифрах, а скорее даже подстёгивает, — дала ему пару советов по поводу ведения бухгалтерского учёта на новом производстве. Про двойную запись. Про разделение операционных и капитальных расходов. Про то, что неплохо бы сразу вести отдельный учёт по бочкам, чтобы потом не сойти с ума при расчёте выдержки.

Эдвин остановился на середине поля и посмотрел на меня как-то по-новому.

— Вы и экономикой интересуетесь?

— Да, — ответила я без ложной скромности.

Потому что какая уж тут ложная скромность, когда я этим интересовалась десять лет подряд, причём за деньги.

— И чьи труды вы читаете?

Я, признаюсь, ожидала этого вопроса.

Перебрав в голове всех экономистов, которых могла припомнить, я отсеяла тех, кто ещё не родился, тех, кто только что родился, и тех, кого здесь точно не печатают. И остановилась на одном — самом безопасном, самом проверенном варианте.

— Луку Пачоли, — ответила я.

Не соврав, между прочим, ни на грамм. Я Пачоли действительно читала — в университете, на курсе истории учёта, и даже сдала по нему какой-то реферат.

Эдвин чуть приподнял бровь. Ту самую. Левую.

— Я тоже его читал.

— Тогда нам, — сказала я, беря его под руку и разворачивая обратно в сторону кареты, — есть что обсудить.

Потому что матушка, я видела краем глаза, уже не могла. Она уже отчётливо просилась домой, к спицам, к камину, к чашке чая и к креслу. И мне пришло в голову, что обсуждать бухгалтерский учёт XV века