Сверху послышались шаги. Я подняла голову. Эндрю Грант бежал вниз по лестнице — и, надо сказать, бежал он как-то иначе, чем поднимался. Он промчался мимо нас, мельком кивнул, и я даже не успела открыть рта, чтобы его задержать, спросить, поговорить, объясниться — что угодно, — а он уже был у двери, а потом уже за дверью, а потом — я повернула голову к окну — уже садился в карету.

Я смотрела ему вслед, как карета удаляется по аллее, и думала: бедный мальчик. Правда, бедный. Прилетел весь окрылённый, улетел весь обкромсанный. Жизнь сурова.

Потом я обернулась. На лестнице стояла матушка.

В утреннем платье. В шали. С прямой спиной — не такой прямой, как у Эдвина, но тоже весьма убедительной. И с лицом — даже не знаю, как сказать. Строгим. Очень строгим. Тем самым строгим лицом, с которым в Саратове матери говорят: «Ну, доигралась?»

Она посмотрела на Эдвина.

— Эдвин, — сказала она ровно и громко, чтобы было слышно во всём холле, — я разрешаю взять Лиззи в жёны.

Пауза.

— Но если вы передумали — бегите за Эндрю.

Я чуть не села обратно на софу.

Эдвин чуть поклонился.

— Благодарю вас, леди Эмма. Я не передумал. Если мисс Макгрегор не возражает.

— Не возражаю, — пролепетала я.

И всё.

И всё, понимаете? Вот так вот, в холле, за двадцать секунд, между беглым Эндрю, между моим «побудьте со мной» и его «благодарю вас» — всё решилось. Всё. Конец. Я невеста.

— Лиззи, за мной наверх, — сказала матушка тем тоном, каким уводят детей из чужого огорода. — Нечего стоять с женихом.

Я пошла наверх, путаясь в подоле платья, как умею только я. цепляясь за перила. Не оглядываясь.

Вот и всё. Эдвин — мой жених.

А как же попробовать пожить вместе сначала? А как же посмотреть, как он раскидывает носки по комнате, как он ест за завтраком, не разговаривает ли он во сне, не храпит ли, не оставляет ли волосы в раковине?

А как же сварить ему борщ и посмотреть, поморщится он или нет? А как же съездить вместе куда-нибудь на выходные, поссориться из-за ерунды, помириться, понять, выдерживаем ли мы друг друга, когда устали и голодны? А как же, как же все эти разумные, проверенные веками — то есть моими веками — способы понять, подходишь ты человеку или нет?

А вот так. Никак.

Здесь, оказывается, не пробуют. Здесь решают. Здесь просто матушка говорит «я разрешаю», жених говорит «благодарю», и всё — и ты уже невеста. И живешь без репетиций жизни, без черновика, а сразу на чистовик.

Определённо, в этом веке есть своя изюминка, подумала я, поднимаясь по ступенькам.

Вот так просто. И одновременно — так чудовищно сложно.

Глава 29

Свадьба была осенью.

И это, как я и предполагала ещё на стадии выбора даты, породило новую волну слухов — таких, что прежние, по сравнению с ними казались милыми детскими сказками на ночь.

Вы даже не поверите, какие. Ладно, поверите — потому что после всего, что я уже про эти места знаю, вы и сами, я думаю, давно ничему не удивляетесь.

Так вот. По официальной версии местного сарафанного радио — а у нас тут, поверьте, сарафанное радио работает быстрее любого телеграфа, который ещё даже не изобрели, — мой дядюшка Эдвин благородно, по-родственному, по-христиански, по велению совести и долга спас репутацию своей бедной, несчастной, дальней-предальней родственницы, которая, бедняжка, имела неосторожность понести от вдовца Фицуильяма.

Бедная родственница, естественно, имея в животе осязаемое последствие, пыталась срочно скинуть это последствие на молодого, неопытного, доверчивого Эндрю Гранта — но Андрюша, как у нас в Саратове сказали бы, благоразумно бросил меня в самый последний момент, едва учуяв подвох.

Я, не имея ни малейшего представления о том, кто из оскорблённых вдов и обиженных сестёр мог придумать сюжет такой драматургической сложности, только хмыкнула, когда мне это пересказали.

Хэх. Хэх и ещё раз хэх. У нас в двадцать первом веке, между прочим, сценаристы за такое получают премии. А тут — пожалуйста, бесплатно, в свободное от вязания время.

Но, как гласит суровый и непреложный закон любых сплетен, второй слух всегда бьет первый перекрывая его, как козырной туз — жалкую шестерку.

Так вот, не успела я как следует свыкнуться с ролью коварной соблазнительницы, как концепция резко поменялась.

Оказывается — держитесь крепче за стулья — дядюшка Эдвин уже год, страстно и безнадежно сох по мне в тиши своих кабинетов. И столь спешное бракосочетание — это вовсе не акт благотворительности вперемешку с долгом, а жест отчаяния влюбленного безумца!

Он, видите ли, до одури боялся, что молодой, румяный и прыткий Эндрю быстрее найдет путь к моему трепетному сердцу и добьется, так сказать, нежного снисхождения.

Что до коварного Фицуильяма, то его репутация тоже была мгновенно отстирана: в новой версии он выступал сугубо как проверенный друг Эдвина, его тайный советник и ширма для отвода глаз.

И вот я всё гадаю: ну какой же негодяй из прислуги осмелился пустить в народ такую красивую, благородную и кинематографичную сплетню? Решительно не понимаю!

И уж, конечно же, этот внезапный полет народной фантазии совершенно никак не связан с тем, что я на днях «по рассеянности» оставила лежать на туалетном столике недописанный дневник. Исключительно удачно совпало, что наша самая глазастая горничная как раз пришла вытирать пыль. Какая, право, досадная оплошность с моей стороны!

Но, если совсем честно, мне было всё равно. Я это больше для Матушки сделала.

Двадцать первый век, при всех его минусах, успел научить меня одной простой вещи: от шёпотков за спиной ещё никто, ни разу, ни в одной поликлинике мира не умер.

А вот от переохлаждения — вполне. От переохлаждения в шотландском соборе зимой — умирали, я уверена, целыми поколениями. Поэтому зиму я отмела сразу.

И мы выбрали осень.

Спойлер: лучше бы зиму.

Потому что осенью погода в Шотландии становится ещё мерзче, чем летом.

Когда мы поехали в церковь — ту самую, вы помните, ту самую, в которую я уже ездила с матушкой и Эдвином, и где впервые поняла, что левая бровь у дядюшки имеет собственный характер, — шёл дождь. Натурально, не переставая, как из ведра, в которое сверху лили ещё из второго ведра, на всякий случай. Я даже подумала, что это становится у нас семейной традицией: каждый раз, когда Элизабет Макгрегор едет в эту церковь,