Я взялась за пуговицы жилета.

Их было пять. Я начала сверху. Пальцы у меня — надо отдать им должное — не дрожали. Почти. Самую первую пуговицу я расстегнула чуть медленнее, чем следовало, потому что её петля попалась тугая. Вторая пошла легче. Третья — ещё легче. К четвёртой я уже немного освоилась с самой механикой процесса и даже умудрилась поднять на него глаза.

Он смотрел на меня. С таким выражением, которое я не возьмусь описать, потому что у меня не хватит слов даже на двух языках. Это было что-то такое — тихое, тёмное, нежное и одновременно очень мужское, очень взрослое, — от чего у меня в животе что-то перевернулось окончательно.

Я расстегнула пятую пуговицу. И жилет распахнулся.

И тогда — потому что я уже не выдерживала, потому что мы стояли так близко, что не поцеловаться было бы просто невежливо, — я приподнялась на цыпочки, положила обе руки ему на грудь, прямо на тонкую рубашку, под которой ощутимо билось его сердце — а оно, между прочим, билось ничуть не медленнее моего, я это сразу почувствовала, — и потянулась к его губам.

Он наклонился навстречу.

И вот этот поцелуй — наш второй, заметьте, поцелуй за всю нашу совместную историю — был уже совсем, совсем не церковный.

В нём не было ни сдержанности, ни выверенности, ни тех двух секунд, отмеренных приличиями. Он был долгий, тёплый, чуть неуверенный поначалу, потому что мы оба, я думаю, впервые целовались друг с другом по-настоящему, без зрителей, без алтаря, без священника, бубнящего что-то над ухом, — и нам обоим нужно было сначала привыкнуть к самому факту, что можно. Что наконец-то можно.

А потом он положил одну руку мне на затылок и поцелуй сразу стал другим. Глубже. Уверенней. И я почувствовала, что у меня

…что у меня окончательно подкашиваются ноги — не образно, не метафорически, а вполне буквально, на физиологическом уровне, — и если бы он не придерживал меня второй рукой за талию, я бы, наверное, очень неэлегантно осела на пол прямо в своей белоснежной сорочке, и вся торжественность момента была бы безнадёжно испорчена.

Но он придерживал. Очень крепко. Очень уверенно. Так, как будто всю жизнь только и делал, что придерживал меня за талию, — а не познакомился со мной несколько месяцев назад.

Когда мы оторвались друг от друга — а оторвались мы, должна сказать, не сразу, а в несколько подходов, потому что каждый раз казалось, что вот сейчас всё, надо отдышаться, а потом он снова наклонялся, или я снова тянулась, и всё начиналось сначала, — когда мы всё-таки оторвались, я обнаружила, что стою прижавшись лбом к его плечу, дышу как после пробежки на пять километров, и что жилет его, оказывается, уже не на нём, а лежит на полу.

Когда я успела его снять — клянусь, не помню.

— Лиззи, — сказал он мне куда-то в макушку, и голос у него прозвучал хрипловато, совсем не так, как обычно. — Если вы хотите, чтобы я ушёл, скажите сейчас. Потом я уже не смогу.

И вот тут — тут я не выдержала.

Простите меня, читатели. Простите меня, девятнадцатый век. Простите меня, белоснежная сорочка с пуговичками от подбородка до пят.

Я подняла на него глаза, посмотрела прямо, без опускания ресниц, без скромных уловок, без всех этих благочестивых положенностей, и сказала ровно одно слово:

— Останьтесь.

Он смотрел на меня ещё секунду.

А потом — наконец-то, господи, наконец-то — улыбнулся.

Самой настоящей, живой, чуть кривоватой, чуть мальчишеской улыбкой, какой я у него ещё ни разу не видела. От этой улыбки у него на левой щеке появилась маленькая ямочка, о существовании которой я до этой минуты не подозревала, а левая бровь, моя любимая, наконец-то перестала делать вид, что она тут самая главная, и слегка опустилась — расслабленно, по-человечески.

Я улыбнулась в ответ.

— Эдвин.

— Да?

— Я ведь не знала, что у вас есть ямочка.

Он засмеялся.

Тихо, в воротник своей рубашки, но это был настоящий смех, не сдержанный, не светский, а живой, удивлённый, чуть растерянный.

— Вы многого обо мне не знаете, — сказал он.

— Прекрасно, — ответила я. — У вас, кажется, впереди вся ночь, чтобы показать себя с лучшей стороны.

И сама не поверила, что это сказала я. Потому что Элизабет Макгрегор, та самая благочестивая невеста в белоснежной сорочке, такое сказать не могла категорически. Это сказала во мне та, другая, тридцатитрёхлетняя саратовская женщина, которая уже как-то очень осмелела за последние несколько минут и явно не собиралась обратно сдаваться двадцатилетней благовоспитанной шотландке.

Эдвин посмотрел на меня очень внимательно.

— Лиззи, — сказал он, — вы меня иногда удивляете.

— Это только начало, — пообещала я.

И, прежде чем он успел что-то ответить на это весьма откровенное обещание, я взялась за пуговицы его рубашки.

Сверху. Снова. По той же схеме. Видимо, мне сегодня судьба расстёгивать на нём всё подряд по очереди, последовательно, методично, как будто я инвентаризацию провожу.

Первая пуговица. Вторая. Третья.

На третьей он перехватил мою руку — мягко, не останавливая, а скорее переводя в другой ритм. Поднёс её к губам. Поцеловал — не в тыльную сторону, как полагалось бы по этикету, а в ладонь, прямо в середину, тёплыми, мягкими губами, — и от этого простого жеста у меня всё внутри снова перевернулось, как будто я и так была мало перевёрнута за последний час.

— Дайте мне, — сказал он тихо.

— Что? — не поняла я.

— Дайте мне этой ночью сделать все самому.

И вот тут я наконец поняла, чем мужчина девятнадцатого века отличается от мужчины двадцать первого — по крайней мере, конкретно этот мужчина девятнадцатого века. Конкретно мой. Потому что в этом «дайте мне сделать» не было ничего ни покровительственного, ни высокомерного, ни «лежи и думай о возвышенном». В этом было — обещание. Обещание сделать всё самому, бережно, внимательно, так, как надо, не торопясь и не требуя от меня ни знаний, ни опыта, ни умения, ничего, кроме согласия быть рядом.

И знаете что?

Матушка ошиблась.

Леди Маргарет — особенно ошиблась.

Терпеть мне не пришлось ничего. Совсем ничего. Ни одной минуты.

Дальше — простите, дорогие читатели, но дальше я уже не буду рассказывать в подробностях, потому что есть всё-таки вещи, которые даже саратовская женщина в чужом теле не станет описывать поминутно. Скажу только, что Эдвин раздел меня сам. И что он действительно сделал всё сам. И что я