В карете нас было трое.

Я, леди Эмма — моя матушка, и леди Маргарет.

Леди Маргарет — это, если вы вдруг забыли, та самая Маргарет, подруга Кэролайн, которая ещё совсем недавно мечтала пристроить вышеуказанную Кэролайн за моего нынешнего жениха.

Вы наверное сейчас читаете и думаете: а с какой, собственно, радости я еду в карете на собственную свадьбу с дамой, которая ещё пару месяцев назад желала видеть на этом месте не меня, а свою подружку. Объясняю.

Во-первых, как хотела — так и расхотела. У местных дам это явление частое: сегодня они вам мечтают переломать ноги, а завтра нежно интересуются, не желаете ли вы рецепт пирога. Здесь так принято.

А во-вторых — и это, пожалуй, главное — не забывайте, что это вам не двадцать первый век, где можно прожить пятнадцать лет в одном подъезде и не знать, как зовут соседа сверху. Здесь соседи — это почти семья. А в семье, как известно, не без... ну вы поняли.

Что же до Кэролайн… ну, на свадьбу её, разумеется, никто не позвал.

Я, знаете ли, хоть и верю в светлое, доброе, вечное и вообще склонна к христианскому всепрощению, но не до такой же степени, чтобы портить себе аппетит за праздничным столом.

Впрочем, положа руку на сердце, я на неё совершенно не в обиде. Да что там не в обиде — я ей почти благодарна! Если бы не её… кхм… бурная деятельность, мы бы с Эдвином, наверное, до самой старости так бы и сидели по разным углам, тяжело вздыхая и бросая друг на друга многозначительные взгляды.

К тому же, давайте откровенно, чисто по-женски я её прекрасно понимаю. Эдвин — это, согласитесь, такая партия, ради которой любой уважающей себя даме сам бог велел устроить небольшую локальную войну без правил.

В итоге, потерпев тактическое поражение, Кэролайн собрала детей и отбыла гостить к Фицуильяму.

Наш Малькольм по секрету доложил, что скандалить они начали, не успев толком усесться в экипаж. Кэролайн в сердцах обозвала его «облезлым кобелём», на что Фицуильям, как истинный джентльмен, не остался в долгу и окрестил её «вздорной кобылой». И знаете… учитывая специфический шарм Фицуильяма и уровень его эмпатии, я склонна считать, что «кобыла» из его уст — это практически признание в любви и высшая форма комплимента.

Так что мы поехали втроём.

И я молилась, чтобы мы доехали поскорее, потому что не успели мы выехать за ворота, как начались разговоры, которые мне категорически, абсолютно, всеми фибрами не нравились.

Дамы это видели. Дамы это прекрасно чувствовали — я уверена, у них особый нюх на чужой дискомфорт. Но дамы продолжали.

— Первую ночь надо перетерпеть, — говорила матушка, глядя куда-то в окно с таким видом, словно она не наставляла дочь, а зачитывала прогноз погоды. — Это, Лиззи, такая плата. За семью, за положение, за всё остальное.

— Да-да, — с готовностью подхватывала Маргарет, чуть подаваясь вперёд в карете и постукивая веером по своей же ладони, — отмучиться. Главное — отмучиться. А потом, душенька, можно уже и в разных спальнях жить. У нас с супругом, например, давно уже так заведено, и всем хорошо.

Что-то вы, Маргарет, своими же советами не пользуетесь, подумала я, мысленно пересчитывая её отпрысков. Шесть. Кажется, шесть. Или семь — я уже сбилась, потому что они все были на одно лицо, как яблоки из одной корзины, и носились по гостиной Маргарет такой плотной стаей, что подсчёт затруднялся.

Если каждый из этих шести (или семи) явился на свет в результате одной только мучительной обязательной ночи, после которой супруги срочно расходились по разным спальням, — то, знаете, леди Маргарет крайне творчески интерпретирует понятие «разных спален».

Но вслух я, разумеется, такого не сказала. Я только улыбнулась — той самой кроткой, благочестивой, чуть смущённой улыбкой, которой меня обучила сама же матушка ещё на первой неделе моего знакомства с местным обществом.

А про себя думала: интересно, им это действительно так не нравится или просто так положено говорить?

Потому что не может же быть, чтобы целому веку поголовно не нравилось то, от чего у них рождается по шесть-семь детей. Что-то тут не сходится.

Видимо, есть какой-то негласный кодекс: молодой женщине полагается изображать из себя жертву, страдалицу, благочестивую мученицу, а если она вдруг решит сказать что-то вроде «ну а вообще-то это довольно приятно», её немедленно обольют святой водой, осенят крестом и для верности сожгут на костре. Такое создавалось впечатление.

Наставлений было много. Они шли непрерывным потоком, перетекая одно в другое, — про послушание, про скромность, про необходимость закрывать глаза, про то, чтобы не задавать вопросов, про то, чтобы лежать тихо, про то, чтобы думать о доме, о хозяйстве, о потомстве, о Шотландии, о королеве — я не шучу, кажется, к концу пути было даже про королеву.

Я кивала. Иногда. Чтобы не выбиваться из ансамбля.

В церковь мы всё-таки доехали.

Эдвин уже ждал. Стоял у алтаря с прямой спиной, в идеально подобранном тёмном сюртуке, с шейным платком, повязанным так, что хоть на портрет, — и когда я вошла, он повернул голову ровно на ту минимальную, выверенную долю градуса, на которую полагалось повернуть голову жениху, увидевшему невесту. Ни больше. Ни меньше. Шотландцы.

А я шла к нему по проходу и думала: господи, я ведь правда выхожу замуж.

И это было волнительно. Замуж я выходила, между прочим, впервые. И в этой жизни, и в той. В той — я как-то не успела, всё откладывала, всё ждала, всё думала — успеется. Доуспевалась так, что переселилась в чужое тело, в чужой век, в чужую страну.

Дальше всё происходило быстро.

Священник говорил какие-то слова — много слов, длинных, торжественных, в которых я через одно понимала смысл, но в целом не очень-то и вслушивалась, потому что в этот момент думала, что вот сейчас, через пару минут, я буду уже замужней женщиной.

Эдвин что-то отвечал, без единого дрогнувшего звука, как будто читал отчёт по урожаю. Я тоже что-то отвечала, и, кажется, голос у меня всё-таки дрогнул, но самую малость, в пределах допустимого волнения благочестивой невесты.

А потом священник сказал то, ради чего, по сути, всё это и затевалось.

«Можете поцеловать невесту.»

И вот тут — внимание — у нас случилось то, чего, я уверена, ни в одной нормальной любовной истории не случается: наш с Эдвином самый первый поцелуй. Самый-самый первый. Не было ни