— Жигмонт…

— Сигизмунд! — Взревел он.

— В общем так. — Мне вся эта его бесноватость прилично надоела. — Ты мой пленник. Это факт. Ты полностью в моей власти. Это тоже факт.

— Надо мной властен только бог. — В его голосе я не слышал прежней уверенности и поэтому вполне спокойно продолжил.

— Твоя жизнь мне не нужна. Совсем. Ни в поединке, ни так прирезать тебя, дело бесполезное. Ты живой более ценный, чем мертвый. Поэтому…– Я пристально уставился ему прямо в глаза. — Поэтому, твое величество, за тобой будут смотреть, как за самым ценным сокровищем.

— Зачем… Зачем я тебе? Дьявол! — Сигизмунда постепенно накрывало безумие. От напыщенности и возвышенности оставались крохи. А не поешь он еще несколько дней и тем более не попей воды, скорее всего совершенно сломается. Все же людям для жизни нужно пить и есть, а без этих, казалось бы простых факторов, организм начинает творить такие вещи, которые в обычной жизни и не снились. Раскрывались огромные глубины того, на что человек готов пойти ради своего выживания.

У всех оно, конечно, было по-разному. Но терзаемый голодом и жаждой король гораздо более легкий противник в дискурсе, чем король сытый и напоенный.

— Скажи, твое величество. — Я вновь буравил его взглядом. — Ты же виделся с первым Деметриусом, говорил с ним. Так?

— Я со всяким отребьем не говорю. Пес он безродный, а не Деметриус. — Выпалил Жигмонт.

— Что же, Мнишки сами его создали, выдумали, к тебе привели?

— Это их дело. Это у вас на Руси дураки поверить во что угодно могут. А я… — Он попытался выглядеть наиболее грозно, но получалось это больше смехотворно, чем угрожающе. — Я король Речи Посполитой. Вы все уже покойники. Весь сейм! Все воинство мое! Вся сила! Все поднимется и сметет вас. И тебя не будет и людей твоих и Москвы вашей, проклятой!

— Злишься. Значит страшно тебе. — Я коснулся его подбородка, он дернулся, но вырваться сил не было.

Рука моя сдавила его лицо и заговорил я холодно и зло.

— Жигмонт. Ты и твои ляхи создали Смуту. Да, бояре наши, соплеменники мои, не лучше. Купились, поддержали. Но, то наше дело, а не ваше. Ты войско собрал, людей моих бил, голодом морил, Смоленск осаждаешь. Думаешь, все просто так тебе с рук сойдет. — Повертел его головой, словно марионеткой, отпустил. — Ничего в этой жизни просто так не бывает. И я, так уж вышло, отмщение.

— Тебе конец, кем бы ты ни был. — Простонал он. Но я понимал, ему действительно страшно.

Говорить с ним было мне особо — то и не о чем. Сколько войска он привел я и так знал. С кем и какие у него союзы? А что мне это даст. Да и ретив он пока, не расскажет ничего без пытки. А пытать? У нас, возможно, годы впереди. Просто как интересный собеседник, он мне был не нужен, но интересовала меня одна вещь.

— Скажи, твое величество, а родич твой, швед Ваза, он же тоже король, только шведов, так?

Жигмонт в ответ засопел, прошипел что-то на польском, ругательство какое-то.

— Как думаешь? А за тебя он мне земли в устье Невы отдаст? А? Я еще и доплачу, золотом. — Лицо мое исказила кривая усмешка, а в глазах короля я увидел неописуемый ужас.

Тот же день, в районе полудня. Лагерь войск Речи Посполитой под Смоленском. Шатер Льва Сапеги

День выдался тяжелый.

Вначале озлобленная и разъяренная до предела шляхта допросила иезуитов. Естественно, толку из этого никакого не вышло. Потом, еще более озлобившись, ясновельможные решили казнить иезуитов. Никто из них не признался, что хоть как-то связан с этим Игорем Васильевичем. Хотя, всплыли некоторые подробности. Игорь был человеком Мстиславского, но как-то так вышло, что во время скидывания Шуйского он перехитрил всех и встал у руля московии.

А что это значило? Яблоко от яблони. Игорь — иезуит!

По крайней мере так решила и высказала большая часть шляхты.

Никто из схваченных не согласился с тем, что именно рыцари ордена повинны в похищении короля. А факт был на лицо. Их шатры стояли вблизи. А значит защитить не смогли или не хотели. И ни один шляхтич хоть как-то, более-менее достойный и уважаемый человек, не сказал в защиту ни единого слова. Оно и понятно, немцев в лагере ценил и уважал только сам Сигизмунд. А раз они его предали, то отстоять поруганную честь доверившегося людям монарха, долг любого шляхтича. По крайней мере так решили на совете и во время допросов.

Потом судили и рядили что делать. Уже ближе к обеду, изрядно выплеснув злость и выпустив пар.

Ужас еще был в том, что если иезуиты изменники, то и Дорогостайский уже труп или пленник. Они же отправились к московитам на переговоры. Попали там в ловушку. Иначе никак.

Потоцкие ярились, требовали собирать полки и идти громить московитов. Это было очень смелое решение. На грани безумного. Сила шляхецкая утекала сквозь пальцы. Только вчера под Смоленском стояло войско почти в двадцать тысяч… Хорошо, несколько меньше, поскольку часть людей занималась добычей провианта. Но все же тысяч семь опытных воинов, панов и наемников из немцев плюс чуть меньше казаков, это тринадцать тысяч. Ну и для штурма можно было быстро, за неделю-две, собрать еще с десяток тысяч человек. На решающий удар. Если бы были деньги. А сейчас!

Сейчас это все упиралось как раз в чеканную монету.

Вновь собравшиеся в шатре выкрикивали свое мнение, шум и гам нарастал. Казалось еще немного, и вся осада развалится сама собой.

— Собратья! — Громко проговорил Сапега, вновь ему пришлось призывать людей к спокойствию. — Давайте мыслить трезво! Что у нас есть?

— Мы лишились короля! — Ревел младший Потоцкий.

— Честь войска поругана! — Вторил ему собрат. — Надо идти и отбивать нашего Сигизмунда или мы не шляхта? Не рыцари⁈

— Жолкевский! — Прибегнул к важному доводу Лев. — Жолкевский уже увел на восток десять лучших тысяч. Славных рыцарей, и где они?

— Предательство!

— Измена!

Голова у старшего Сапеги начинала болеть все сильнее. От затылка боль постепенно проникала к вискам, давила на лоб. Это, в первую очередь, итог бессонной ночи.