— Отец. Ты прости, мы только мимо. Уйти нам надо. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Но, вернемся мы. Скоро. А вам, вам лучше спрятаться в лесах недели на две. — Улыбнулся, смотрел пристально. — Вон видишь кого везем? Короля польского взяли. Сам Жигмонт. Его на Смоленск обменяем и войне конец.

Лукавил я, на короля Речи Посполитой у меня иные планы были, но деду знать этого не нужно.

— Ты… Ты… — Он перекрестился.

Видел я, что страшно ему безмерно и неловко. Дыхание сбито совершенно, пот на лбу проступил.

— Мы вернемся, отец. Все хорошо будет. Только потерпеть нужно. Немного. — Я вздохнул. — За нами могут ляхи явиться и пожечь все здесь в злобе своей. А забрать вас, прости отец… — Горько мне было от этих слов, но факт есть факт. Когда на кону тысячи жизней и сотни деревень, рисковать ради одной я себе позволить не мог. — Не можем мы забрать вас. Либо сами к Дорогобужу идите. Там войско мое. Вся сила русская собралась. Либо здесь в лесах. Пару недель.

— Господь всемогущий. — Он никак не мог сказать ничего толкового.

— Дядь, а вы ляхов всех убьете? — Голос был звонкий и сердце мое дернулось. Не может же ребенок такие слова говорить.

Оторвал я взгляд от старика, уставился на толпу. Одна из женщин прижимала дочку. Той было лет пять, может семь. Вряд ли больше. Сложно понять, они все худые, изможденные.

— Молчи, молчи… — Шептала она ей, боялась что за слова такие, за то что влезло чадо ее в речь мою, кара последует.

Вспомнилась та девочка, которую не так давно я и мои бойцы из разбоя еще до Вязьмы, до Дорогобужа спасли. От налета шляхецкого защитили и в войско свое пристроил я ее. Мог бы, всех бы сберег, защитил. Только войско одно, и я один. Везде не поспеешь. Ужасающие, но неминуемые потери. И в каждой деревеньке, что здесь под Смоленском, что по всей Руси матушке, люди и дети страдают от Смуты, умирают от голода и разбоя. И в этом ребенке, и в иных, в их судьбах как раз и виден весь ужас гражданской войны.

— Всех, кого надо. — Проговорил я собрано, сурово. — Всех, кто зло творил на земле нашей. Их убьем.

— Они батьку моего убили. — Шмыгнула девчушка носом.

— Молчи. — Простонала мать.

— Эти? — Я мотнул головой в сторону пятерых пленных.

— Осенью еще. — Продолжала наивно говорить девчушка, не очень понимая, почему матушка пытается заставить ее замолчать.

И что мне ей сказать? Пообещать убить их всех? Как пояснить ребенку, что месть не всегда хорошее решение. Что всех убить, это безумная, бессмысленная война всех против всех. В которой победителем всегда становится третья сторона. Мне важно, чтобы Великое Княжество Литовское против Польши встало. Отдельным, более самостоятельным стало, повело свою политику. А через лет десять они сами ко мне притекут. А если нет, то шансов в войне против обновленной за десять лет армии, скорее всего, у них не будет. Особенно с учетом того, что я планирую подточить их рокошем. Устроить им наш аналог смуты.

— Отец. — Я вновь перевел взгляд на старика. — Потерпеть надо немного.

— Господарь. — Служилый, что говорил с ними раньше, привлек мое внимание. — До того, как ты… Как говорить с ними снизошел, этот старик он… Он сказал, что вон те трое… — Он кашлянул, помолчал пару мгновений подбирая слова. — Непотребства всякие творили, а двое, вроде бы нет.

— Получается, в разбое уличены, и свидетели есть? — Спросил я прямо.

— Да. — Кивнул он, поклонился.

— Троих убить, а двоих… — Я задумался. — А двоих… Давай их сюда.

Полутысяча размещалась вокруг поселка на краткий отдых. Мы закладывали два часа. Но дозоры, оставшиеся на дороге, по которой мы прошли ночью, а также разосланные окрест, должны были оповестить об угрозе. И, судя по состоянию коней и людей, лучше бы нам побыть близ деревеньки подольше. Часа четыре, и только потом выдвигаться. Больше пройдем по болотам отдохнувшими.

В Ельне нам делать нечего, там шляхецкий контингент, может и не большой, но смысл делать круг. Иван мог провести нас вблизи русла Днепра. Его люди знали местность и за пару дней обещали вернуть нас к Дорогобужу или, если нужно, вывести к переправе, где дорога смоленская упиралась в реку и переваливала через нее.

Мне подвели двоих жмущихся друг к другу панов. За спинами их слышались удары и стоны. Мои люди без всякой жалости исполнили приказ, добили раненых, обвиненных в местном населии. Начали оттаскивать тела к остальным побитым, к околице.

Работа по организации могил ляжет, к сожалению, на местное население. Нам некогда.

— Ну что, паны? — Я уставился на двоих холодно. — Попали вы.

Это были люди лет тридцати-пяти, может даже сорока. Один худющий, изможденный и выглядящий больным. Бледный, даже малость синий, покашливал. Второй более крепкий, вполне достойный с виду вояка, смотрел зло, но с испугом.

На мою фразу они ничего не ответили.

— Русский понимаете?

Тощий кивнул.

— Разумею немного. Ясновельможный пан рыцарь.

Говорил он на удивление без акцента.

— Из Литвы сам? — Спросил впрямую.

— Да, род мой Радзивиллам давно служил. Но… — Он хмыкнул. — Слава угасла наша. И видимо род угаснет.

Говорил он с каким-то упадническим, совершенно фаталистичным настроем. Видимо болезнь изрядно доконала его, и на жизнь он смотрел уже без какой-то яркости. Мол случилось, значит судьба такая. Так и сейчас, русские в плен взяли, значит… Значит убьют, отмучаюсь.

Это прямо читалось в его мимике и поведении.

А вот более массивный его сотоварищ зыркнул на него, прошипел что-то недовольное.

— Радзивиллам, значит. Это хорошо. Послом нашим станешь. — Я улыбнулся.

— Ясновельможный пан… — Он хмыкнул. — Меня не убьют? Ты лучше… — Он зыркнул на своего напарника. — Его отпусти. У него семья, дети, трое. Хороший он человек, хоть и… Хоть и враг твой, как и все мы. А я-то человек пропащий.

Дивился я такому. Фаталист до мозга костей, уже смирившийся с тем, что мертвый.

— Он же по-нашему не понимает ни черта, какой с него прок?

— Да понимает он все. — Хмыкнул тощий. — Просто… просто не смирился еще. Ты прости