где-то далеко. Мне необходимо двигаться. Я просто не могу остановиться, потому что, как только остановлюсь, начну думать про имя на надгробном камне. Имя на надгробном камне. Из моего горла снова рвется вой, который должен разодрать этот мир на части. Машина, миновав деревья, вылетает на дорогу. Я не могу, не хочу, не буду. Я покидаю собственное тело.

Мимо серо-зеленым расплывчатым пятном проносится, съеживаясь на глазах, остров Уэймут. Какой же он, оказывается, маленький – всего за несколько минут можно проехать от края до края. Я не останавливаюсь у своего дома, не смею оторвать взгляд от дороги и подумать, куда и зачем еду.

Впереди сквозь густую дымку проступает мост Леты. Со стороны он выглядит как обычный мост из стальных деталей и тросов, но впечатление обманчиво. Он весь насквозь – с опорами и настилом – пронизан железом, бумагой и солью. Современная конструкция скрывает множество сюрпризов.

А, да, точно, Гали умерла. Гейл пролетает по мосту, и вода с шин капает в реку под ним. Меня окутывает туман – пока я пересекаю границу между островом и большой землей, маскировка работает в полную силу. Покинуть Уэймут гораздо проще, чем попасть на него.

Как только машина съезжает с моста, туман мгновенно рассеивается. Глянув в зеркало заднего вида, я обнаруживаю на том месте, где должен быть мост, лишь тесно стоящие деревья. Уэймут прячется от любопытных глаз, и место, где я оставила свою любовь, боль и горе, словно растворяется в воздухе.

А я оказываюсь совсем одна в реальном мире. И моя сестра мертва.

Нервно вцепившись в руль, я веду петляющую Гейл по двухполосному шоссе в сторону Глейс-Бей. Другие машины пока не встречаются; в этих местах довольно безлюдно. И гораздо прохладнее, чем на Уэймуте, – это снова напоминает мне, что наш остров заключен в своего рода климатическую капсулу. Пытаюсь включить обогрев, а в голове крутится: «Гали мертва, Гали мертва, Гали мертва».

– Прекрати! – громко шепчу я себе, пытаясь задвинуть как можно дальше в подсознание черные тучи, которые начинают клубиться в голове.

Пока машина выбирается из долины, я размышляю, когда же, наконец, мое безумие и отчаяние улягутся на дно, дав мне покой. Есть ли вообще дно у колодца моего горя? Или мне предстоит падать в него бесконечно?

Съезжая на объездной путь 112, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида и мельком ловлю свое отражение. Боже, какая жесть. Веснушки – как темные пятна на бледной коже. Нос и щеки все в разводах от плача, под покрасневшими глазами – фиолетовые синяки. Волосы сбились в жгут на плече, уголки рта запеклись. Я тру кожу под глазами, чтобы вид был не такой безумный, но это все равно что пытаться склеить разбитую машину медицинским пластырем. Затем поднимаю взгляд на дорогу и с воплем ударяю по тормозам. Посреди шоссе, прямо у меня на пути стоит светлый олень. Шины дымятся, машину заносит вбок… но столкновения удается избежать. Гейл замирает, вся в дыму от горелой резины, а я таращу глаза на оленя, застывшего всего в нескольких футах от бампера.

Олень в ответ смотрит на меня, потом, дважды взмахнув длинными ресницами, в несколько прыжков скрывается в лесу, который тянется до самого Уэймута. Дым рассеивается, вокруг – никого. И ни звука.

Тишина меня добивает. Я с криком падаю головой на руль и горько всхлипываю. Ее нет. Давно нет. Моей Гали. В одну из последних поездок, когда я проезжала по этому мосту, она еще была жива. В Глейс-Бей тогда устраивали карнавал. Я помню, как в зеленых глазах сестры отражались огоньки с колеса обозрения, как на щеке у нее темнело пятно от орехового печенья. Каждый раз, пересекая мост, мы безумно волновались, а потом разочаровывались.

Я выключаю Гейл и кладу дрожащие руки на приборную панель. Гали мертва. Снаружи начинается дождь, и завораживающий стук капель приводит меня в чувство.

– Так нельзя, – громко произношу я.

В смысле, какого черта я тут делаю? Что я здесь делаю? Мне надо вернуться домой и помириться с Гали. Она простит меня за то, что я ненадолго сбежала, и все снова будет хорошо. А Майлз… ну, Майлз… поможет.

Мне уже помогали с этим… и не раз. В памяти всплывает одна из последних попыток Джеффа и мамы помочь мне увидеть правду.

Мы с Гали болтаем на веранде. Она сидит, обхватив ноги длинными руками, свесив на коленки копну растрепанных золотисто-рыжих волос.

– Ее здесь нет, – говорит Джефф, медленно выходя из дома. – Помнишь, что сказал доктор, с которым мы общались онлайн? – Я закатываю глаза, но он продолжает: – Глядя на Гали, беседуя с ней, ты общаешься с отражением своего горя. Это называется галлюцинация при переживании утраты. Это довольно редкая форма галлюцинации, при которой образ любимого человека помогает сохранять душевное спокойствие. Знакомый образ смягчает горе и дает возможность постепенно привыкнуть к мысли, что любимого человека больше нет. Но тем не менее…

Мама берет меня за руку.

– Но, милая, такие галлюцинации могут стать источником стресса. Человек застревает в прошлом. Ты очень любила сестру и сейчас общаешься с ней настолько активно, что твое состояние находится где-то между переживанием зрительной галлюцинации и патологическим горем. Мейбл, это вредно для тебя.

– Не слушай этих дураков, – бормочет Гали.

Она права. Я кидаюсь в свою комнату, чтобы не слушать их. Не хочу знать, что ее больше нет. На середине лестницы падаю на колени и закрываю руками лицо, а когда поднимаю голову, Гали снова рядом, сидит на ступеньках.

– Все в порядке. Мы будем вместе. Так проще.

– Я должна им верить.

– Зачем? – вздергивает бровь Гали. – Они не понимают, что нам с тобой нужно. Нас только двое. И только так: пока я здесь, ты не одна.

Я прижимаюсь к ней с покорным вздохом. Тело сестры знакомо мне, как свое собственное. Ее немножко цитрусовый, с капелькой пота запах. Огрубевшие ступни. Слегка скошенный левый резец. Я поклялась себе, что никогда не забуду ни одной мелочи.

И я решаю оставить все как есть. Решаю оставить Гали.

Я со стоном прижимаюсь лбом к рулю; он пахнет пластиком. Дождь за окном машины усиливается; на меня сыплются тени капель.

Вспоминается другой случай, когда со мной пыталась поговорить Нора. Мы сидим у нее в комнате; она рассказывает, что моя сестра умерла, и ребята в школе перешептываются, глядя, как я с ней разговариваю. Действительно, все, кроме Норы и Слоуна, шепчутся и обходят меня стороной. Эдмунд косится тайком, Поупы открыто насмехаются.

Я бегу домой, к маме, распахиваю дверь в ее комнату.

– Мейбл? В чем дело?

Подбегаю к ее кровати, и при