дежурном режиме. Приняли друг друга к сведению и разошлись каждый в свою сторону. В моем личном прошлом на стихах Николая Гумилева поднялась группа «Машина времени». Но, поскольку мне уже известно, что Андрей Макаревич при проверке на вшивость оказался самой отъявленной дрянью, на роль главного певца-романтика надо будет подыскать другого человека. А подобрать обязательно надо, потому что как поэт Гумилев-старший как минимум равен Владимиру Высоцкому и неизмеримо превосходит талантом Виктора Цоя (хотя того тоже никто не назовет бездарем).

В гости к местному Льву Гумилеву мы отправились сегодня утром, когда его младший брат-близнец уже вдосталь наелся впечатлениями «Неумолимым». И адрес был другой. С девяностого года местный Лев Николаевич с супругой обитали в отдельной двухкомнатной квартире по адресу: Санкт-Петербург, улица Коломенская, дом один дробь пятнадцать, квартира четыре. Один из крупнейших советских гениев только на излете своей трудной жизни получил банальную отдельную квартиру, переехав из коммуналки, в то время как всяческая дрянь, в том числе с отчетливым антисоветским и антигосударственным анамнезом, буквально процветала, впоследствии составив элиту постсоветского времени. И дело ведь не только в конкретном Льве Николаевиче Гумилеве — сколько других талантливых людей остались неизвестными или выехали за рубеж при первой возможности, поскольку не видели никаких перспектив на родине.

Главная задача Империи — это извлечение из народных масс самых разнообразных талантов во всех областях человеческой деятельности и создание из них элиты государства. Кстати, в мире товарища Гордеева Нина Викторовна Антонова сразу расставила все точки и запятые в деле товарища Гумилева. Одним из соавторов теории пассионарного этногенеза там стал товарищ Сталин, ибо это соответствовало его мироощущению, после чего все ее ругатели и хулители отправились во глубину сибирских руд пилить лес или вовсе упокоились под дерновым одеяльцем на расстрельных полигонах. В подобных случаях можно только так, и никак иначе. И талантливого человека к делу пристроили, и государство от двуногого шлака почистили.

Час спустя. Санкт-Петербург, улица Коломенская, дом 1/15, квартира 4

В гости к местной семье Гумилевых я отправился в сопровождении Льва Николаевича и Натальи Викторовны младших и Кобры. Даже в двухкомнатной квартире большее количество народа будет казаться толпой. Вместо Грозы Драконов можно было бы взять Птицу, но я решил этого не делать. Нет в доме у Гумилевых выводка детей мал мала меньше, к которым богиня Анна испытывает искреннюю симпатию. В компании с Коброй с пожилыми людьми разговаривать гораздо комфортнее.

Дверь нам после звонка открыла Наталя Викторовна. Она с ошарашенным видом уставилась не на меня (показывали по телевизору неоднократно), не на Кобру и даже не на омоложенную версию собственного мужа, а на еще одну Наталью Викторовну, сияющую зрелой красотой тридцатилетней женщины. Уж саму себя в этом возрасте она помнила очень хорошо.

— Кто там, Наталинька? — из глубины квартиры старческим голосом спросил местный Лев Гумилев.

— Позвольте представиться, — громко сказал я, приподняв шляпу. — Сергей Сергеевич Серегин, Адепт Силы и Порядка, самовластный князь Великой Артании и Император Четвертой Галактической империи, а также мои спутники и спутницы: Адепт Хаоса Кобра, она же Гроза Драконов и Темная Звезда, и Лев Николаевич Гумилев с супругой из прошлого для меня мира восемьдесят пятого года. Не удивляйтесь их видимой молодости: полтора месяца в руках моих врачей были потрачены не напрасно. Мертвых у нас оживлять не умеют, а вот остальные болезни человеческого тела вполне исцелимы.

Местная Наталья Викторовна перевела взгляд на меня и ошеломленно произнесла:

— Да, Лев, этот человек действительно в точности похож на господина Серегина, и выглядит он точно так же, как в тот момент, когда выворачивал наизнанку гражданина Хасбулатова.

— Так! — из глубины квартиры воскликнул местный Лев Гумилев. — Это решительно интересно! Зови их сюда. Хоть кто-то из сильных мира сего посетил мое скромное жилище, пусть даже на излете моей жизни.

Это квартира принципиально ничем не отличалась от той комнаты в коммуналке, где мы застали предыдущую версию этой семьи. По крайне мере, в гостиной главными элементами интерьера были шкафы и стеллажи до потолка, заполненные книгами. Сам хозяин сидел в глубоком кресле и смотрел на меня пронзительным взглядом человека, которому уже ничего не страшно на пороге Вечности.

— Добрый день, Лев Николаевич, — сказал я. — Извините, что далеко не сразу посетил ваше обиталище, ибо понадобилось некоторое время, чтобы навести порядок в нашем общем богоспасаемом отечестве и устрашить разных уродов, мечтающих о тухлом.

— Добрый день, господин Серегин, — ответил хозяин дома. — Я вас, конечно, извиняю, только вот стоило ли это наведение порядка ваших хлопот? Ведь наша русская суперэтническая система в настоящий момент существует уже шестьсот лет, а потому находится в фазе надлома, после которой ее не ждет ничего, кроме инерционной фазы, обскурации и гибели. Безобразнейшие события последних восьмидесяти лет только подтверждают это соображение. Печально сознавать, что живем мы в те годы, когда уже видно начало конца.

— Ой, не скажите, Лев Николаевич, — хмыкнул я. — Шестьсот лет исполнилось с момента пассионарного толчка имени князя Александра Ярославича Невского и султана Османа Челяби. Однако этим событием история пассионарного этногенеза не заканчивается. Веке так в восемнадцатом хорошенько тряхнуло по линии Лондон-Париж-Берлин-Петербург, из-за чего Европа на двести лет вскипела ожесточенными войнами, причиной которых были конфликты между народами, а не споры феодалов за территории и права наследования. Совсем другой, знаете ли, масштаб противоборствующих армий и ожесточенность сражений. А в этом я разбираюсь, ибо специалист. Вторая половина восемнадцатого века — это на четыреста лет позже Куликовской битвы, ознаменовавшей конец инкубационной фазы предыдущего толчка. В России это явление было не так очевидно, потому что наложилось на не до конца иссякшие старые дрожжи, а вот взрывной рост британского могущества в восемнадцатом-девятнадцатом веках, Великую Французскую Революцию и интеграционные процессы в немецких землях, закончившиеся образованием Германской империи, не заметить просто невозможно. Впрочем, у нас тоже до определенного момента центром государственной активности была Москва, и даже столицу туда вернули сразу после смерти Петра Великого, но потом, при Елисавет Петровне и позже, вдруг необычайно забурлил Петербург. То, что при жизни царя-реформатора делалось по его личной прихоти и с изрядным административным принуждением, потом вдруг обрело собственный источник энергии, отчего поперло и ввысь, и вширь. Смотрите, Лев Николаевич — как говорится, картина маслом.

— Да уж, — вздохнул Лев Гумилев за номером два, — и не поспоришь. С такой стороны на эти процессы я не смотрел, а потому так