не мог остановиться, эти эмоции казались настолько личными, что первым побуждением Суджин было содрогнуться, отвести глаза.

Суджин опустилась на колени, положила ладонь на пол рядом с его рукой. Она не имела права к нему прикасаться. Она соврала. Сделала только хуже. И все же он наклонился к ней. Она обняла его, и они плакали вместе, а потом ничего не осталось, кроме них, опустошенных и онемевших, в милосердном свете рождественских огней. Очень нескоро они смогли нарушить молчание.

– Мираэ любила Рождество. Все, что с ним связано, – произнес он, когда они наконец выпустили друг друга из объятий. Он перестал плакать, но глаза у него были влажные. Гирлянды отражались в них, словно мерцающие золотистые созвездия. – Рождественские песни. Еду. Но особенно елку. Господи, помнишь, как каждый год в первую ночь, когда мы ее ставили, она притаскивала спальный мешок, чтобы лечь под ней и уснуть, глядя на гирлянды?

– Помню, – сказала Суджин. Хотя она сама перестала делать так, когда ей исполнилось десять, Мираэ ложилась спать под елкой каждое Рождество – даже в самое последнее. Суджин хорошо это помнила: ее сестра укладывается под елкой, ее силуэт подсвечен золотом, волосы разметались по ковру, и она смотрит на мерцающие огни, которые для нее, наверное, выглядели как галактика, искрящаяся звездами. И так Рождество за Рождеством, пока Мираэ становилась все старше. До прошлого праздника, когда елка, которую они с отцом нарядили без особого желания, мерцала огнями в одиночестве, и никто не ночевал в ее сиянии.

– Думаю, еще слишком рано, – сказал папа. – Но ей все это так нравилось. Я решил, это может притянуть ее обратно, если я… – Его глаза наполнились слезами. Он протянул руку, подергав сосну за ветку. – Не знаю, почему мне показалось, что это сработает. – Ветка спружинила, и украшение соскользнуло с нее. Он покатал синий шар ногой, пока тот не треснул. – Я дурак.

– Вовсе нет, – возразила Суджин. Она слишком хорошо знала, как далеко человек может зайти, пытаясь избежать боль потери. Отец всего лишь украсил дом. Она разрушала жизни.

– И мама, и твоя сестра надо мной посмеялись бы.

Он оперся подбородком о колени, глядя на светящуюся сосну. Его глаза опустели. Что-то в этом стеклянном взгляде ее тревожило. Он отстранялся от нее.

– Не делай так, – сказала она, ухватив его за рукав.

Отец наконец посмотрел на нее.

«Не уходи в себя», — подумала она, а вслух сказала:

– Не отталкивай меня из-за того, что злишься.

– Я не отталкиваю тебя. Просто больно говорить. Все кажется невыносимым.

– Тогда давай говорить не о настоящем. Давай говорить о прошлом.

– А что с ним?

– Ну… – Суджин посмотрела на гирлянду. Теперь, когда она об этом задумалась, то увидела, что она столько всего не знает об отце. Он редко говорил о себе, если не спросить, а Суджин редко спрашивала.

– Расскажи о вас с мамой, – сказала она.

– А что о нас?

– Ну…

Они обе, Мираэ и мама, отлично умели беседовать. Неудивительно, что Суджин и отец быстро отдалились друг от друга после того, как их не стало. Суджин вспомнила свою ссору с Марком в полях.

– Какими вы были, когда впервые встретились? Вы с мамой много спорили поначалу? – Она не помнила крупных ссор между ними, только мелкие стычки – вроде выяснения того, кто будет готовить обед или в какой цвет перекрасить столовую; мама всегда побеждала.

Отец глухо откашлялся, словно заводя двигатель перед разговором. Суджин знала, что ему это дается непросто – говорить о маме. То, что это его болезнь заставила ее поехать за лекарствами во время сильного дождя, оставило чувство вины, которое не отпускало его в хорошие дни и раздавливало в плохие.

– Определенно ссорились, – наконец сказал он, и, к облегчению Суджин, неуверенная улыбка осветила его лицо. – Ты же нас знаешь. Оба упрямые, как ослы. А мама иногда бывала такой темпераментной. Но мы никогда не ссорились надолго. Как бы она ни злилась, она находила во всем юмор. Она нас веселила.

Суджин такой и помнила маму: ее настроение легко менялось, но эти перемены всегда сдерживались чувством юмора и светлой улыбкой. Так она и заслужила свое прозвище – Санни, солнечная. Близкая замена для ее корейского имени, Санйонг, которое никто не утруждал себя произносить правильно.

– Ах, но я помню одну ссору, которая все длилась и длилась. Это еще до того, как родились вы обе.

– В чем было дело?

– В этом доме, – ответил он, постукивая костяшками по деревянному полу. Суджин осмотрелась: это был единственный дом, который она когда-либо знала, простой камин, альковы для чтения, белые полукруглые окна, которые летом впускали в дом солнечный свет.

– А что с ним?

– Я ее не предупредил, – сказал он. – Мы жили в городской квартире после того, как закончили учиться, и работали так много, что, когда добирались домой, были слишком уставшими, чтобы чем-либо заниматься. Это все равно была хорошая жизнь, но мы с мамой мечтали переехать в какое-нибудь красивое и просторное место, прежде чем создавать семью. Это были мечты. Что, если? Куда бы ты поехала, если бы только могла?

– И вот вы это сделали, – заключила Суджин, когда папа замолчал, погрузившись в размышления. Его взгляд снова метнулся к ней, будто он вспомнил о ее присутствии.

– Да, – сказал он. – И тогда мы это сделали. Однажды мама вернулась с работы, возмущенная каким-то неблаговидным поступком начальства. В отделе кадров к ней не прислушались, так что она взяла и уволилась. Я помню, как думал: если и есть момент, когда мы можем воплотить в жизнь нашу мечту о переезде, то это сегодня. Я получил крупную сумму денег по завещанию дедушки. И думал, что никогда не позволю ей снова оказаться в среде, которая заставляет ее чувствовать себя ничтожеством. – Так что я призвал на помощь твоего дядю, и мы стали искать дешевый дом. И нашли этот. – Он снова постучал по полу. – Никто здесь не жил многие десятилетия. Нужно было все ремонтировать. Тут было полно крысиного помета, сухой гнили, стены затянуты лозой со всех сторон. Но я знал, что мы с твоим дядей сможем превратить его в нечто особенное. И когда я представил твоей маме этот сюрприз, дом был прекрасен.

Это звучало как история человека романтичного и импульсивного – качества, которые ей бы и в голову не пришло ему приписывать. Она представила отца молодым, когда он был так влюблен в жену и восхищался ею, что был способен на самые радикальные поступки – например, купить дом